Наконец наступило воскресенье. Кениг Ходо явился со всем многочисленным семейством. Встречали их на красном крыльце. Кениг и герцог дважды обнялись и похлопывали друг друга по спинам.
Хозяин широким жестом пригласил дорогих гостей проследовать к дворцу. Рядом с высоким Ходо Готброд казался приземистым крепышом, он шел, едва покачивая широкими плечами, руки у него были длинные и толстые.
Чуть поотстав, следом за ним шел Уто. И в который раз Ильва отметила поразительное сходство его с отцом: тот же невысокий рост, та же основательность в фигуре, такая же круглая голова, посаженная на короткую шею. Ильва внимательно всматривалась в его лицо. Едва заметную перемену заметила она в нем, но какую, сначала не могла понять. И только когда он приблизился к ней, разглядела, что правый глаз его был поврежден маленьким шрамом; он шел от глаза вниз, вывернув нижнее веко и показывая бледно-красную изнанку; из глаза постоянно текла слеза, он изредка промокал ее платочком.
Уто приблизился к ней, взял за руку, улыбаясь, смотрел ей в лицо.
– Здравствуй! Как ты поживала без меня?
Его лицо улыбалось, но лучился радостью только левый глаз, а правый безо всякого выражения смотрел на нее, и это ее испугало.
– Хорошо жила, – чуть запинаясь, ответила она. – Как ты себя чувствуешь?
– Уже лучше. Были головные боли. Теперь прошли. Меня мечом по голове здорово огрели. Память потерял. Как в плен взяли, не помню.
У Ильвы по спине пробежал холодок. Ей стало мучительно жалко Уто, искреннего и мужественного парня. Она улыбнулась ему и пригласила в комнаты. Они взялись за руки и плечо к плечу вошли в большую палату, в которой прямоугольником были расставлены столы со всевозможными яствами, пивом, винами и медовухой. Начались тосты за здоровье обоих родов.
Уто не догадался, сев слева от Ильвы. Ей постоянно, как только поворачивалась к нему, виден был его пораненный правый глаз и текущая слеза. У нее пропал аппетит, стало мутить. Она пересилила себя, больше для вида отправляла в рот пищу, не чувствуя ее вкуса. Он заметил перемену в ее настроении, спросил:
– Что с тобой?
Она проглотила комок в горле. Ответила:
– Ничего. Кажется, косточка попала.
Он как-то странно посмотрел на нее, но ничего не сказал.
Веселье разрасталось. Заиграли менестрели, началось пение, пляски. Уто пригласил Ильву выйти на свежий воздух. Они пробрались сквозь толпу, по лестнице спустились в яблоневый сад. Висели наливные плоды, листья на деревьях утеряли свежесть, покрылись пылью, трава под ними была скошена, сквозь стерню выбивалась молодая поросль. В саду никого не было. Уто привлек к себе Ильву и хотел поцеловать, но она непроизвольно отстранилась. До этого они несколько раз целовались, поэтому он удивленно посмотрел на нее:
– В чем дело, Ильва? Ты не рада мне?
– Нет, что ты, Уто. Просто… просто отвыкла от тебя за это время.
– А я, наоборот, соскучился. Ты так похорошела! И в движениях появилась такая важность, плавность, даже величавость. И глаза стали другими.
– Выдумываешь все, Уто.
– Не выдумываю. Я сразу заметил.
– Что ты мог заметить!
– Озорными были у тебя глаза, мальчишеские. А теперь глубокими стали, как в колодце вода. Глянешь в них – и утонуть можно.
– Скажешь тоже!
Ей стал тягостным их разговор, и она попросила: – Пойдем во дворец.
– И не поцелуешь своего суженого? Ведь мы скоро станем супругами. Всего ничего осталось.
Ильва молчала потупившись. Он снова привлек ее к себе, поцеловал, отстранился. Ей хотелось вытереть обмусоленные губы, но она не шелохнулась.
Уто стоял молча, глядя куда-то вдаль. Ему явно не хотелось уходить, и он сказал, чтобы как-то продолжить разговор:
– Помню, как Рерик сражался с викингами вокруг твоего возка. А потом наступила темнота, как в пропасть провалился. Как дальше было?
При имени Рерика Ильва вздрогнула, поежилась, будто от холода, ответила после некоторого молчания:
– Испугалась я очень, когда меня викинг за руку схватил. Думала, на лошадь к себе затянет и в полон увезет. А тут Рерик подскочил, норманна срезал, меня на коня кинул, и мы поскакали…
– Викинги преследовали?
– Нет. Сначала никто за нами не гнался. Только потом на пути оказались трое. Рерик их одолел. Поодиночке.
– Хороший у меня друг. Верный и надежный.
Ильва ничего не сказала. Ее начинало морозить, она стала дрожать. Мысли путались.
– Где он сейчас? – спросил Уто. – Дома до сих пор не появлялся.
– Кто? – не поняла Ильва.
– Мы про Рерика говорим…
– А-а-а… Он в Аахене остался.
Она зябко поежилась. Уто спохватился:
– Вечер наступает. С моря холодком потянуло. Пойдем во дворец.
Проводив гостей, Ильва ушла в свою горенку. Щемило сердце, хотелось выплакаться, и она дала волю слезам. Не предполагала, что такой тяжелой будет встреча с Уто… Она поняла, что не любит его и не может забыть Рерика. Он присутствовал всегда в ее мыслях, он владел ее сердцем, всеми ее помыслами. Раньше она не признавалась себе самой, пыталась уверить себя в обратном. Но сейчас, после встречи и разговора с Уто, поняла, что не в состоянии притворяться, будто любит его. Она должна расстаться с ним и во что бы то ни стало соединить свою судьбу с Рериком.
От отца Ильва унаследовала стремление к ясности в жизни, четкой расстановке в своих действиях, а также упорство и настойчивость. Поэтому она не ограничилась слезами, а стала прикидывать свои дальнейшие шаги. Подходить к матери с таким вопросом было бесполезно. Иулиания всегда с прохладцей относилась к дочери, всю душу отдавая сыновьям. К тому же ее отличало непостоянство в поступках, которое всегда вызывало раздражение у Ильвы. Она сторонилась смелых действий, прибегая к словоговорению и прямому увиливанию от принятия решений. Надеяться на нее было нельзя никоим образом. Она может или осудить ее, или ограничиться сочувствием, но потом все равно откажется поддержать в трудную минуту.
Всю жизнь Ильву тянуло к отцу. Он казался ей надежной и верной опорой. На него можно было положиться в трудную минуту, он никогда не выдавал и не обманывал даже в мелочах. Лишь бы заручиться его поддержкой. А вот в таком деле, какое она замыслила, понимания и содействия ей не получить. Если Готброд задумывал большое дело, свернуть его с намеченного пути было невозможно никакими уговорами. Десять лет назад он расставил все по местам и целых десять лет жил мыслями породниться со своим боевым другом, кенигом Ходо. И теперь он не отступит ни в коем случае.
Подходить к нему с просьбой подобного рода было делом безнадежным.
Нет, пожалуй, он отступит, если откажется от брака не она, а Уто. Тогда отцу деваться будет некуда. Значит, надо все начинать со своего нареченного.
И когда через день к герцогу пришел Уто, она не стала откладывать разговор в долгий ящик. Ильва пригласила его к себе в коннату, посадила перед собой и начала издалека подступать к основному вопросу.
– Уто, – положив пальчик на свои губы и задумчиво прохаживаясь перед ним, спрашивала она, – ты уверен, что любишь меня?
– Конечно, – озадаченно ответил он. – А что?
– Да вот ты говорил насчет моих глубоких глаз…
– Ну-ну…
– И что я сильно изменилась…
– Может, не очень сильно, но перемена заметна.
– И не догадываешься, почему?
– Нет. Не задумывался.
Ах, какой недогадливый! Действительно не понимает, что хочет сказать она ему, или притворяется? Но как ей самой признаться в этом? Нет, не хватает сил честно все рассказать. Вот если бы он сам выговорил такие тяжелые слова. Но он молчит. Неужели ей самой придется решиться?..
– А в наших отношениях не заметил никакой перемены? – подступила она с другой стороны.
Он замер, пристально глядя на нее. И вдруг чутьем раненого зверя понял: Ильва полюбила другого.
– Рерик? – спросил он.
Она на мгновение смешалась. Но затем, смело глядя ему в глаза, ответила твердо, как отрезала:
– Рерик. Я полюбила его и ничего не могу поделать с собой.
– А как же наша любовь?
– У нас ее не было. Была детская привязанность, и только.
– Неправда! Я любил и продолжаю любить тебя больше всех женщин на свете! – искренне воскликнул он.
– Но я не любила и не люблю тебя.
– Мы не можем расстаться! Это невозможно!
– Пойми, Уто, – сказала она как можно мягче, – нельзя любить человека по принуждению. Ты не можешь меня заставить любить тебя. И я не могу принудить себя. Это не в наших силах.
Уто надолго замолчал. Он поднес платочек к глазу, вытер слезу, рука его заметно дрожала.
– Ты не понимаешь, что творишь, – тихим голосом произнес он. – Мы обручены. Мы соединены друг с другом самим Богом. И только Бог может разлучить нас.
– Но мы не обвенчаны! – почти с отчаянием произнесла она. – Нельзя соединять людей на всю жизнь, если они не любят друг друга!
– Чего ты от меня хочешь? Церковь требует от обрученных верности. Верности клятве, которую дали перед Богом. Даже в том случае, если кто-то прельстит или осквернит обрученную, парень обязан жениться на ней. Может, у вас с Рериком было что-то и ты нечиста?
Краска бросилась ей в лицо.
– Ничего у нас не было! С чего ты взял?
– Даже в этом случае я женюсь на тебе. Повисло долгое молчание. Слышно было толькоих шумное дыхание.
– И ты… ты женишься на мне, заранее зная, что не люблю тебя и люблю другого? – наконец медленно и тихо, с придыханием спросила она.
– Да. Потому что люблю тебя. Потому что дал слово Богу и… и твоему отцу.
– Но при чем мой отец?
– Я очень уважаю его. Я дал ему слово заботиться о тебе.
Она долго молчала, собираясь с мыслями и продумывая, какие еще сказать слова, чтобы убедить его отказаться от свадьбы. Наконец приблизилась к нему и, глядя прямо в глаза, произнесла четко и раздельно:
– Запомни. Я все равно тебе не достанусь. Будешь настаивать на свадьбе, уйду в монастырь.
И вышла из горницы.