– Нет, Чурила, не буду ждать. Коли сегодня не отдашь, завтра поведу тебя на суд княжеский. Буду обвинять тебя в злостной несостоятельности. Найду свидетелей, которые видели тебя пьяным…
– Да я не пью совсем!
– Неважно! Главное, люди скажут князю, что ты пропойца и выпивоха, прокутил свое богатство и то, что я дал в долг тебе, тоже по ветру пустил. А знаешь, какое наказание за злостную несостоятельность?
– Благодетель, не погуби! Пожалей меня и моих детушек! Они-то в чем виноваты?
– Ни в чем, Чурила. Только пойдешь ты в рабство. И не к себе я тебя возьму холопом, а продам на сторону. И деточки твои по миру пойдут просить милостыню!
– Отец родной! – начал было снова Чурила, но взглянул в иссушенное лицо и узкие глаза с леденящим взглядом Сваруна, поперхнулся и замолк. Он понял, что просить этого человека бесполезно, и, сев на пол, заплакал горько навзрыд.
Сварун дал ему выплакаться. Потом тихо, как бы про себя стал говорить:
– Считаешь ты меня, Чурила, человеком жестоким и беспощадным. Но на самом деле я не такой. Жалко мне тебя губить. Жена у тебя хорошая, работящая, вон в избе какая чистота и порядок и деточки у тебя замечательные.
Чурила перестал плакать, навострил слух. Пытался понять, куда клонит свой разговор купец.
– И мог бы я тебя выручить, если бы ты мне тоже помог, сделал небольшое одолжение…
– Я на все готов, – встрепенулся Чурила, еще не веря, что сможет выпутаться из безнадежного положения.
– Сущий пустяк сделать надо, – продолжал Сварун. – Всего-то навсего пойти к боярину Боеславу и попросить взять к себе в ездовые…
– Так ездовым я никогда не служил…
– Ничего, придется. Объяснишь ему, своему родственнику, что вконец разорился, семья голодной сидит, и хочешь ты на хлебушко заработать у него.
– Та-а-ак… А что дальше делать?
– А дальше вот что. Известно мне, что боярин Боеслав поддерживает тайную связь с бывшим посадником Вадимом, который скрывается где-то в лесах. И надо тебе любыми способами и средствами узнать местонахождение Вадима.
– Да как я узнаю? Кто мне об этом скажет?
– А ты подумай, прикинь своим умишком. Он у тебя неплохо работает. Поступишь на службу к боярину, покрутишься среди его возчиков, повыведываешь, куда они ездят, какие задания боярина выполняют. Так, как бы между прочим, будешь интересоваться, не с умыслом, а для поддержания разговора. Может, кто-то проговорится, что ездит в лес. И сразу ко мне. Получу от тебя известие о местонахождении Вадима, весь твой долг прощу и на твоих глазах дощечку с записями сожгу. А? Разве не стоит ради такого прибытка похлопотать?
Чурило сидел, раскинув в разные стороны по полу ноги и прислонившись спиной к скамейке, думал. Потом сказал:
– Но ведь я боярина Боеслава под топор подведу.
– Жалеешь? А он тебя пожалел, когда ты у него в долг просил?
– Не просил я у него. Просто поссорились мы тогда…
– Все равно. Разве бы он тебя выручил? Нет. А я тебе ссудил хорошую сумму. И сейчас готов простить весь долг. Ну так как?
Чурила вздохнул, пошевелился, тяжело вздохнул, ответил:
– А куда деваться? Нет у меня другого выхода. Пойду наниматься…
– Вот и прекрасно. – Сварун встал и направился к двери. – И побыстрее спроворь, а за мной благодарность не задержится.
И ушел из избы.
Долго еще сидел Чурила на полу, думал. Был он удивительно уживчивого характера. Ни с кем не ссорился, всем старался угодить, все его любили и уважали, в семье у него был лад и спокойствие. И вот теперь обрушилось на него такое… Он вздохнул, медленно встал, вышел и побрел из дома. Детишки играли во дворе, на него не обратили внимания, а жена, видно, соседей отправилась навестить. Ну и хорошо, меньше будет расспросов, куда он пойдет. А он наладил прямо к боярину, родственнику своему.
Был боярин высок ростом, грузен, с лицом крупным, голосом звучным, как труба. Но при столь представительном виде был он ленивым и необязательным человеком, удивительно, что Вадим держал его близко к себе. Как-то Чурила попенял ему на неисполнение обещанного, так тот выгнал его со двора. Как-то примет сегодня?..
Но Боеслав оказался незлопамятным человеком. Он пригласил его отобедать, разузнал о семье, делах. И Чуриле после этого стало стыдно, что он может навредить человеку, который так хорошо принял его, но обратного пути у него не было.
– Пришел я к тебе с просьбой, Боеслав, – сказал он, когда было покончено с вежливыми расспросами. – За помощью пришел к тебе.
– Я так и подумал. С чем же еще ты ко мне придешь? Сколько тебе гривен требуется?
– Нет, взаймы не прошу. И так кругом в долгах как в шелках. Прими меня на работу к себе.
– Вон как! Неужели дошел до последней точки?
– Хоть в петлю. Детишек нечем кормить.
– Вот судьба ростовщика. Сегодня – стол от яств ломится, а завтра жрать нечего. И кем мне тебя принять на работу?
– Возчиком. В извоз хочу. Больше ничего делать не умею.
– Деньги еще считать, но в этом деле я и без тебя управлюсь. Ладно, иди на конный двор, скажи, чтобы выделили тебе коня, телегу, упряжь. Будешь хорошо трудиться, не обижу.
Чурила униженно поблагодарил и со следующего дня приступил к своим новым обязанностям. У боярина трудилось много народа, но только с десяток выезжали в дальние поездки: кто за сбором дани по селениям, кто за товаром в соседние города, а кто-то выполнял иные разовые поручения хозяина. По утрам и вечерам возчики встречались в конюшне, перебрасывались накоротке словами приветствия, делились новостями, шутили. Как ни прислушивался Чурило, никто из них даже намеками не помянул о Вадиме. Так он и сказал Сваруну, когда тот пришел к нему примерно через месяц.
– О детишках своих не забываешь? – спросил его Сварун, пронизывая пристальным взглядом.
– Помню, как можно, – отвечал сокрушенно Чурила.
– Старайся. Изо всех сил старайся, – наставительно сказал Сварун напоследок.
Через неделю после этого разговора вызвал его к себе боярин Боеслав. Плотно закрыл за ним дверь и накинул крючок. Чурила тотчас насторожился, догадавшись, что предстоит важный разговор.
– Важное задание нужно выполнить, – сказал он приглушенным голосом. – Чтоб об этом никто не знал, не ведал. Думал я, кому поручить, и на тебе остановился. Все-таки остальные возчики все чужие люди, хоть и давно у меня работают. А ты родственник, свой человек.
– Выполню как скажешь, боярин. Ни одна душа не узнает, – внутренне замирая, ответил Чурила.
– За сараем стоит телега, уже нагруженная и закрытая полотном. Она под охраной, но охранники предупреждены, что возчиком назначен ты. Утром запряжешь двух коней и отправишься до селения Дикий Лог, что на реке Мста. Там найдешь Волобуя, скажешь от меня, и попросишь указать дорогу к Бирюку. Запомнил?
– Да. А какой груз повезу?
– Оружие! – выдохнул Боеслав.
– Оружие? – испугался Чурила.
– Да! И чтоб тихо!
Чурила во все глаза глядел на боярина.
– Но если меня перехватят?
– Кто? Разбойники?
– Да нет. Разбойников я не боюсь. Убегу в лес. А вот если княжеские слуги встретят?
– Отвечай, что везешь на продажу в Белоозеро. Как раз по этой дороге поедешь – на Белоозеро.
– А чье оружие везу? На кого говорить?
– На кого угодно, только не на меня. – Подумав, добавил: – А лучше, если скажешь, что оно твое. Вложил все свои богатства и решил подзаработать, сорвать хороший барыш.
– А поверят?
– А ты уж постарайся!
С большими опасениями и страхом отправлялся Чурила в путь. За каждым кустом чудились ему княжеские стражники. У них разговор короткий: веревку на шею – и на сук! Будешь болтаться, пока вороны глаза не выклюют и веревка не перегниет.
Надоедал гнус, осатанело звенели комары, ухала выпь, вызывая мурашки на спине. Но все обошлось благополучно. Переночевал в какой-то деревушке, а к концу следующего дня прибыл в Дикий Лог, остановился у Волобуя. В избе стояла печь, на ней лежала старуха, из-за которой выглядывали двое мальчиков, смышлеными глазами наблюдая за нежданным гостем. Хозяйка в серой холщовой рубашке стала готовить ужин. Дым синей колеблющейся пеленой потек к двери, опустился до лица Чурилы. Он закашлялся.
– И что вы дрова-то жалеете? – в сердцах сказал он. – Кругом столько сушняка валяется, собирай и топи! А вы бережете, боитесь дым через трубу выпустить!
– Какие вы, городские, привередливые! – спокойно ответил Волобуй, неторопливый, крепко сколоченный мужчина. – Все вам чистоту да порядок во всем подавай. А мы, деревенские, ко всему привыкшие. Дым немного глаза поест, да и ладно. А зато воздух в доме после него чистый. Все хворости уничтожает. Мы почти и не болеем. А вот есть у нас один такой, печь с трубой поставил. Так, почитай, дети у него не перестают болеть. Один выздоравливает, второй принимается хворать. Дым-то хоть и жгучий, но полезный…
Хозяйка поставила на стол большую чашку со щами, хозяин стукнул о ее край, все начали есть, черпая большими деревянными ложками строго по очереди. Ложась спать на лавке, Чурила отметил про себя, что хозяин, пожалуй, прав: воздух в избе, хотя и крепко пахнул дымом, но был свежим и чистым.
Наутро Волобуй проводил Чурилу до перекрестка дорог, сказав на прощание:
– Никуда не сворачивай. Приедешь прямо к избушке Бирюка. Шалит тут волчья стая, но, может, все обойдется.
Волки Чуриле не встретились, и вечером он уже был на новом месте. Его приняли чрезвычайно радушно. Сам хозяин оказался совсем не замкнутым человеком, как следовало из его имени, наоборот, это был веселый, общительный мужчина, которому было не более сорока лет, с пышной бородой и аккуратно подрезанными и расчесанными волосами. Его жена – худенькая, юркая – тотчас усадила Чурилу за стол, поставила репу, свежие огурцы, кринку молока, каравай хлеба, шугнула двоих ребятишек, чтобы не мешали, а сама уважительно отошла к печи, готовая в любую минуту услужить дорогому гостю.
– Лесные люди мы, – говорил хозяин приятным мягким голосом. – Живем одиноко, но не скучаем. Да и как скучать? Дети много забот придают, за скотиной уход требуется, а в лесу дел невпроворот – то грибы, то ягоды, а то на охоту уйдешь…