Велегост неторопливо ехал по сгоревшей улице к центру, туда, где стоял дом Беркута. Ему уже доложили, что прочный камень уцелел, сгорела лишь крыша, но удушливый дым сделал свое дело — живых найти не удалось. Среди трупов нашли двоих сыновей Беркута, но сам старик исчез, то ли сгинув в огне, то ли каким-то чудом найдя дорогу в близкие горы.
Рядом, бок о бок, ехала на своем сером коне Танэла. Глаза Кейны, не отрываясь, смотрели на черные руины, лицо казалось бледным и неподвижным. Лоэн держался чуть сзади, внешне спокойный, невозмутимый. Кей догадывался, что риттеру из далекой земли доводилось видеть такое. Может, и не раз, и не два.
Сполоты и лехиты молчали, некоторые даже хмурились, зато харпы, из тех, что пришли с Ворожко, не скрывали радости. Они обшаривали сгоревшие дома, выискивая уцелевших, но мстить было некому. Повсюду были лишь трупы — почерневшие, уже начавшие тлеть.
Улица осталась позади, копыта коня ударили по мокрому камню. Площадь уцелела — гореть на ней было нечему, только у деревянных идолов, вкопанных возле большого каменного дома, обгорели усатые лица. Сам дом чернел выбитыми окнами, дверь висела на одной петле, а изнутри слышались возбужденные голоса — кметы обшаривали каждый закуток, надеясь найти спрятанное добро.
— Так и должно быть, Стригунок? — Кейна, грустно усмехнувшись, кивнула на мертвый дом. — После победы?
Велегост только пожал плечами. Ответил Лоэн:
— Поистине так, о прекрасная Кейна! И не бывает зрелища страшнее, ибо ненависть уходит, жалость же возвращается в сердца. И не радуешься ты даже гибели злейшего врага.
Внезапно крики стали громче. Кто-то выбежал на крыльцо, махнул рукой:
— Кей! Кей! Нашли! Здесь живые!..
Велегост ударил каблуком коня, поспешив вперед. А на высокое крыльцо уже тащили чьи-то неподвижные тела — одно, другое, третье.
— В подвале прятались, Кей. Хитрые! Ничего, сейчас попляшут!
Велегост соскочил с коня, взбежал на крыльцо. Перед ним лежали трое в белых, испачканных сажей рубашках. Бледные лица казались неживыми, но вот веки одного из парней дрогнули, послышался негромкий стон.
— Это Хован, сын Беркута! — Ворожко подбежал, склонился над неподвижным телом. — Не ушел, мерзавец. Кей, разреши!..
— Брат! — шепнула Танэла, но Велегост молча покачал головой.
Эти люди уже мертвы. Как сотни других. Как Айна. Даже если он запретит, их все равно убьют. Смерть вырвалась на волю.
Хован начал приходить в себя, застонал, приподнял голову, но его уже схватили, грубо вздернули, поставили на ноги. Шею захлестнула веревка. Миг — и пленного потащили наверх, на второй этаж. Короткая возня, крик — и дергающееся в конвульсиях тело вывалилось из окна. Негромко охнула Танэла, а кметы уже тащили второго, затем третьего — так и не очнувшихся, беспамятных. Велегост хотел отвернуться, но заставил себя смотреть. Он не хотел этого. Не хотел — но сделал. Отворачиваться поздно.
— Здесь еще одна. Девка! Живая!..
Велегост вздрогнул. Страшная догадка заставила похолодеть. Дом Беркута, его семья. Нет, только не она!
Неподвижное тело вынесли на крыльцо, грубо бросили оземь. Испачканное белое платье, нитка красных бус, светлые волосы покрыты сажей… Велегост резким движением отстранил сбежавшихся кметов, склонился — и бессильно закрыл глаза. Сва-Заступница, но почему?..
Стана лежала не шевелясь, лишь еле заметно подергивались длинные ресницы. Кей хотел приказать принести воды, позвать знахаря, но голос не слушался. Перед глазами встало бледное лицо с кривящимися усмешкой губами. «В Духле ей будет опаснее, чем здесь!» Проклятый Чемер оказался прав! Девушку пощадил огонь, но люди страшнее огня…
— Кто это? — Ворожко нетерпеливо наклонился, юное лицо расплылось в ухмылке. — Дочь Беркута? Гадюка! Ну, наконец-то!..
Кметы радостно закричали, и Кей понял — помочь ничем нельзя. Он сам выпустил зверей на волю…
Веки вновь дрогнули. Стана медленно открыла глаза, побелевшие губы шевельнулись.
— Железное Сердце…
Кей вздрогнул, словно от удара. Железное Сердце — страшный Кей из страшной сказки. Чудовище, посланное убивать невинных…
Он встал, глубоко вздохнул, руки сжались в кулаки. Нет, он не позволит!
— Не трогайте ее! Прочь!..
— Кей! Она должна умереть! — Ворожко походил на пса, у которого отнимают добычу. — Два раза ты миловал ее. Она дочь Беркута, дочь твоего врага! Я… Мы все требуем ее смерти. Мы — дедичи харпийские, слуги Кеев!
Толпа откликнулась дружным ревом. Велегост понял — если он запретит, Ворожко обнажит меч, и все, ради чего он здесь, придется начинать сначала. Им мало крови — все еще мало…
— Брат! — Рука Танэлы легла на плечо. — Сделай что-нибудь!
Кей оглянулся. Харпы уже собирались вокруг Ворожко, лица были угрюмы, руки сжимали клевцы. Сполоты переглядывались, все еще не понимая, но на всякий случай тоже сбивались поближе к Кею. Откуда-то вынырнул мрачный Хоржак, заворчал, рука легла на рукоять меча.
— Кей Велегост! — Голос Ворожко окреп, загустел, словно с Кеем говорил не четырнадцатилетний мальчишка, а тридцатилетний муж. — Если ты пощадишь врага, мы больше не сможем тебе верить. Ни тебе, ни всем Кеям. Мы, дедичи, ваша опора, без нас ты не сможешь править харпами. Выбирай — или мы, или эта девка!
Их глаза встретились, и Кей почувствовал, как душу охватывает гнев — невыносимый гнев бессилия. Чемер прав — они, Кей, не боги. Только боги могут спасти синеглазую девушку, что так славно пела о весенней ласточке…
— Отдай! — ударил в ухо шепот Хоржака. — Косматый с ней! Потом я этого мальчишку на куски разрублю!..
Велегост помотал головой. Он не смог спасти Айну, не смог спасти сотни и сотни других. Хватит!
— Кеям не ставят условий, дедич. Наше слово — закон!
Лицо Ворожко дернулось, рука скользнула к мечу.
— Аригэ!
Короткое румское слово ударило, словно стальной клинок. Лоэн неторопливо вышел вперед, поправил сбившийся плащ, подошел к Стане.
— Стойте! — повторил он. — Прекрасная Кейна, переведи им мою речь!
Танэла чуть помедлила, затем кивнула и встала рядом с риттером.
— Скажи мне, храбрый Ворожко, существуют ли в вашей земле благородные обычаи? Ведомы ли они тебе?
Площадь стихла. И харпы, и сполоты слушали негромкий голос Кейны, переводящий слова риттера. Ворожко кивнул:
— Конечно, доблестный Лоэн! Я знаю, что негоже требовать смерти юной девушки, но она — дочь врага, предателя. Это он убьет ее своей изменой, не мы!
— Тогда ты знаешь и другое, храбрый Ворожко! Всякая девица, даже виновная в тяжких грехах, вольна искать себе защитника. Того, чей меч не даст ей погибнуть.
Внезапно Велегост почувствовал, как в сердце вновь вспыхнула надежда. Риттер прав! Почему же он сам не подумал об этом?
Дедич задумался, затем покачал головой:
— Обычай такой есть и у нас, но…
— Благородный Кей Велегост, заступившийся за эту девицу, не может скрестить с тобой меч, ибо он тот, кому ты служишь. Однако же род мой не менее знатен, и ежели ты не сочтешь поединок со мной бесчестьем, то я — к твоим услугам. Впрочем, ты еще юн и вправе выставить вместо себя защитника.
Лоэн шагнул к дедичу. В лучах утреннего солнца сверкнула синеватая сталь. Ворожко отшатнулся, лицо пошло красными пятнами:
— Кейна! Переведи риттеру Лоэну, что я не хочу драться с таким славным и благородным воином, как он. Но я не трус! Пусть нас рассудят боги!
Он выхватил меч и расстегнул фибулу, сбрасывая плащ на землю.
— Ты разрешаешь, Кей? — Лоэн повернулся к Велегосту. — Разрешаешь суд Божий?
— Не надо…
Велегост, уже готовый дать согласие, удивленно обернулся. Танэла стояла возле неподвижного тела девушки, ее лицо было бело как мел.
— Поздно, Стригунок. Стана… она умерла.
Внезапно показалось, что воздух исчез, в легкие плеснула колючая холодная пустота.
— Боги… За что?!
Кей поднял взгляд к горячему светло-голубому небу, но там не было ничего — даже легкого облачка.
Боги молчали.
Елена ЕвдокимоваУКРОТИТЕЛИ МИРОВ
Над серебряным блюдцем кружился туман. Сизая воронка то раздавалась, и тогда в прорехе появлялось темное, в мерцающих звездах небо, то вновь смыкалась, пряча картинку от глаз.
Виляя и покачиваясь, наливное яблочко двинулось на третий круг. Картинка в блюдце очистилась от серой пелены, и на замшелой стене далекого замка проглянули силуэты танцующих привидений. В воздухе поплыл аромат первых цветов, донеслись переливы тихой, чуть грустной мелодии. Яблоко завертелось на месте и остановилось.
Звук пропал сразу. Картинка выцвела, смазалась и тоже исчезла. В начищенном до зеркального блеска серебре отражалось конопатое, окруженное светлыми кудрями мальчишеское лицо.
— Да что ж это такое? — пробормотал Никита. — Опять, да?!
Кулак с грохотом опустился на стол. Блюдце звякнуло, яблоко дернулось и перекатилось на другой бок. Стоящий рядом берестяной туесок закачался, но устоял. Никита потер ладонь и, поостыв, осмотрел строптивый фрукт. У самого черенка обнаружилось пятнышко — то ли насмешка, то ли привет от обосновавшейся за окнами весны.
Ох уж эти «приветы»! Никита вытащил из-под стола короб. Яблоки едва закрывали дно. В нос ударил запах прелой листвы и гнили. Паренек покачал головой и захлопнул плетеную крышку. Все, довольно! Три неудачи подряд! А времени потеряно!.. Одну Ваську два дня уламывал, чтоб заклинание для замка сказала. И работу давно сдала, и привидений до поросячьего визга боится, а вот, поди ж ты, вредничает!
— Никита! — донеслось из распахнутого окна. — Ни-ки-ит!
У плетня стояли Ванька с Емелей. В руках — по удочке, Емеля, как старший, тащил ведро. Приятелей знала вся округа. Ванька коренастый, серьезный, а Емеля, наоборот, тощий как жердь, рот до ушей. И всегда вместе, особенно если созорничать требуется.
— Привет рыбакам! — Отдернув занавеску, Никита устроился на нагретом солнцем подоконнике.
— Ты чего дома сидишь? — спросил Емеля. — Случилось что?