– Вставай, заждались тебя на белом свете! – Бранемер снял с нее шкуру и помог встать.
Но это было еще не все. Когда Бранемер поднялся во двор, вслед за ним из Подземья брело чудище, укутанное в медвежью шкуру, с личиной на голове, где была медвежья морда с оскаленными зубами, – как есть медведица. Она шла, покачиваясь и приплясывая, и рядом тут же заиграли рожки, народ принялся хлопать в лад. Медведица покинула двор Берлоги, поднялась по тропке, усыпанной зерном, на вершину горы, на площадку святилища. Там ее окружили волки, и началась весенняя медвежья пляска. Лада выходит в белый свет в медвежьей шкуре, в которой спала всю зиму, и ее еще надо было сбросить. Она плясала, как медведь, когда он чешет спину о дерево: покачиваясь на ногах, вертя спиной в лад оглушающей гудьбе, а «волки» бегали по кругу посолонь, приседая и кружась. Круг шел все быстрее, сама медведица начала вращаться, подпрыгивать вместе с волками, и народ хлопал, кричал, скакал. Шум и напряжение возрастали, все ждали, что вот‑вот случится долгожданный перелом, весна выйдет, солнце взойдет!
И вот шкура взлетела, будто темное крыло, и рухнула на мокрую землю. Фигура девушки, одетой в белое, показалась ослепительной вспышкой, и раздался общий вопль. Солнце вышло из‑за туч, весна явилась в мир! «Волки» положили Лютаве под ноги щит, она встала на него, и трое подняли ее на плечи – теперь она, в белом, с распущенными волосами, украшенная серебром и пестрыми бусами, возвышалась над толпой, как истинное солнце в небе.
А Лютава и сама задыхалась от пляски и восхищения. Ее подняли, казалось, в самое небо; с вершины горы ей было видно далеко, и вся земля расстилалась перед ней весенним полотном, только что сошедшим со стана великой пряхи – Макоши. Небо, нежно‑голубое, чистое, открытое, было так близко, что сделай шаг – и окажешься там. Это было непередаваемое ощущение: оставаясь в теле, она, казалось, могла идти меж облаков, как в тот день, когда Ветровей возил ее к небесному жилью Огненного Змея. Она взглянула вверх – не увидит ли крылечко сестры своей, не смотрит ли на нее Молинка, радуясь встрече? Сейчас Лютава ощущала полное слияние с духом богини, которую чествовали в ее лице, была всемогуща и необъятна, как это небо. И именно поэтому в ней не осталось ни человеческих чувств, ни желаний; она могла все, но хотела лишь одного – светить, дарить тепло земле, крутить колесо всемирья…
«Опускай, опускай!» – Яровед, уже снявший личину «побежденного Велеса», яростно замахал рукой Витиму и его «волкам». Сияющее лицо Лютавы вдруг испугало его: показалось, она и правда сейчас шагнет с щита на воздушную тропу и уйдет, или змей летучий прянет с небес и унесет…
Девушку спустили на землю, Бранемер тут же подал ей руку: у нее кружилась голова, с непривычки на земле было трудно стоять.
И тут Колояра и ее дочери завопили, давая знак к началу нового действа. Толпа раздалась, послышались испуганные крики: появилась Старая Марена. Прежняя хозяйка земного мира не хотела уходить, отдавать власть молодой сопернице. Она была одета в черный козий мех, со страшной зубастой личиной, в руке держала большой железный серп.
В прежние годы Старую Марену изображала княжеская мачеха Данеборовна – старшая жрица. Но теперь ее больше не было, и в черных шкурах вышла преемница – одна из Бранемеровых теток, Божерада.
Теперь завязалась драка между двумя богинями, белой и черной. Народ такими же громкими криками подбадривал Ладу, которая солнечным лучом металась вокруг неповоротливой Марены, ловко избегая встречи с серпом и охаживая ее топором Перуна. Под шкурами на бока Божерады было наверчено в несколько слоев пакли, смягчавшей удары, и все‑таки Лютава старалась бить больше по воздуху рядом, чем по ее бокам. Пройдут годы, и нынешняя Лада сама станет Старой Мареной – в этом жрицы повторяли судьбы обычных женщин, которые из дочерей становятся сперва женами, а потом и бабками. Дочери княжеских родов, рожденные быть старшими жрицами в своих племенах, с детства приучались к обрядовым действиям, в том числе и поединкам, что тоже требовало особых умений.
Изловчившись, Лютава подскочила к Божераде и обхватила за пояс. Старуха не противилась – как и настоящая Марена в эту пору, она устала прыгать, запыхалась и желала сдаться. Под крик толпы Лютава потащила ее к краде и с размаху посадила туда; Божерада легла на кучу дров и вытянулась, признавая свое поражение. Грозный серп выпал из ослабевшей руки.
Вышли еще три «медведя» в шкурах и личинах, принялись плясать вокруг победительницы Лады. Когда пляска закончилась, на краде уже лежала почти такая же Марена, в тех же одеждах, с закрытым лицом, но только соломенная. Божерада, сбросив шкуры, скрылась в обчину – выпить воды и передохнуть. Более тридцати лет назад и она, тогда молоденькая девушка, несколько лет перед замужеством провела в зимнем заточении и вспоминала теперь, как, в Медвежий велик‑день выйдя на волю, боролась со своей бабкой Витимогой, тогдашней старшей жрицей и воплощением Старой Марены. И каждую весну в этот день, на пиру, бабка принималась рассказывать, как она, в свою очередь, была Ладой и волочила на краду стрыеву старшую жену Будимилу, дочь жиздринского князя Дедогнева… Эта цепь уходила в бесконечность, соединяя века и поколения, землю и небо. Каждый, кто так или иначе принимал участие в этом празднестве, помогал хранить равновесие мира, подставлял плечо под тяжкий груз, что держат боги. И бешено бьющееся от усилий сердце старой женщины переполнялось восторгом и гордостью: всю жизнь она и ее род делали что могли ради устойчивости и обновления мира, плечом к плечу с богами…
А во дворе Яровед уже поджег просмоленные бревна крады, огромный костер запылал, унося прочь зиму и тьму. Люди бросали туда нитки с наговоренными узлами, в которых завязали свои невзгоды, отсылая прочь, женщины пели:
Ты лежи, лежи, старуха,
На осиновых дровах,
Три полена в головах!
А Лютава, опираясь на Перунов топор, невольно вспомнила Данеборовну: прежняя Старая Марена сгорела этой зимой прямо у себя в постели, чем вызвала величайшее изумление в округе. Но во всем мире Яви только Лютава знала, как это вышло. Да Яровед еще догадывался…
У ворот уже ждали два оседланных вороных коня. Когда чучело на краде сгорело, к Лютаве вновь приблизился Бранемер и сквозь раздавшуюся толпу подвел к воротам, подсадил в седло. Яровед и Колояра взяли коней под уздцы и повели вниз с горы. Объезжали ближние поля, благословляя землю, в которую через месяц надо будет бросать семена, – и старые делянки, которые теперь предстояло распахать, и новые, где с прошлого лета лежали срубленные деревья, ожидая сожжения. Дешняне, в основном женщины, следовали за ней, распевая:
Сама Лада‑Всеотрада во поле выходила!
Лели‑лели, выходила!
Зимушку замыкала, летечко отмыкала!
Лели‑лели, отмыкала!
Ой, дай, боже, лето, зароди, боже, жито!
Лелемье‑лелем, зароди, боже, жито!
Народ частью пошел за ними, частью остался играть в разные игры: «будить медведя», осаждать ледяную гору. Ближе к вечеру в обчинах святилища начался пир. Лютава сидела во главе стола, между Бранемером и Миловзорой. Такое положение весьма удивило народ, который знал, что угрянскую княжну привезли в невесты князю и пир освобождения Лады должен был стать их свадебным пиром. Но никаких свадебных обрядов не было, Лютава занимала то же место, что и те ее предшественницы, которые приходились князьям сестрами.
И сияющий вид княгини Миловзоры подтверждал, что никакой новой свадьбы не будет. О беременности ни в коем случае нельзя объявлять заранее, а княжеская чета, ждавшая этого двенадцать лет, соблюдала умноженную осторожность; под широким навершником и на шестом месяце ничего не было заметно, и все же слух о грядущем событии пополз, увеличивая всеобщее ликование. Уже откуда‑то знали, что рождение будущего княжича придется на Перунов день, и всем уже виделся могучий витязь, земной громовник, что принесет своему племени славу и процветание.
«Огнесвет!» – с восторженным умилением думала княгиня, бросая взгляды на золотое кольцо на руке Лютавы. Ей казалось, что ее будущий сын уже смотрит на нее из этого кольца – маленькое живое солнышко, что взойдет на небо и озарит мир всего через каких‑то четыре месяца. Такого имени еще не было в роду ни дешнянских, ни вержанских князей, из которых происходила Миловзора, но чудесное рождение подаренного богами сына давало достойный повод нарушить обычай.
Лютава тоже нередко посматривала на кольцо. И думала о том кольце, что руками матери подарил ей сам Велес, а она передала брату, словно свое сердце. Что их ждет впереди? Вот сидит сияющая Миловзора, которая двенадцать лет дожидалась, пока Рожаницы пошлют ей дитя, и все же дождалась. На руке Лютавы было кольцо Бранемера, которое и ее должно было сделать женой. Но нет. Завтра она снимет его и оставит прежним хозяевам, а сама уйдет. Вернется к своему брату, который есть ее единственная судьба.
Так неужели никакой другой не будет? Дважды обманувшись, она бросит поиски того человека, которого для нее предназначил дух‑хранитель? Откажется от желания родить того сына, в котором в мир живых вернется витязь Радомир, сын Волкашин?
Даже сейчас, в миг наивысшего торжества, среди радостных криков и почестей, судьба представлялась Лютаве узкой тропкой, уводящей в дремучий лес. След в след за вожаком… туда, где они только вдвоем… Да и как еще жить им, чей отец – Велес, а мать – волхва Нави?
Глава 5
– И вот… Эту чашу поднимаю я за потомков моих…
Князь Вершина поднял братину – третью, после тех, что были подняты и пущены по кругу за богов и предков. В обчине Ратиславля тоже шумел пир в честь весеннего пробуждения Лады. Ветлица, пятнадцатилетняя дочь Молигневы, сидела во главе стола между князем и своей матерью – одетая в белую сорочку и шушку, с распущенными волосами, убранная серебряными заушницами, что ее прабабки принесли с Дунай‑реки, увешанная ожерельями из пестрых бус. Без Лютавы и Молинки оставшись старшей из дев княжеского рода, она стала немного важничать и даже напоминала порой близким, что настоящее‑т