Лютомер встал и шагнул к Младине. Единственный шаг перенес его за леса и озера, блестящие лужицами на зеленом ковре далеко внизу: он стал так велик, что вся вселенная едва вмещала его мощь. Сам Велес через тело своего сына вышел в светлый мир Яви, а Лютомер, наполненный духом своего божественного отца, стал вровень с Девой Будущего.
– Взгляни же на меня, Дева, – низким, глубоким, как тьма, голосом позвал он. – Сколько раз я устилал для тебя цветами ложе, но ты спала и не видела их. Сколько раз я целовал твои закрытые очи, но не мог пробудить к жизни. Теперь ты моя, и взор твой – солнце подземья.
Голос его был будто факел, раздвигающий тьму и манящий к себе из‑под воды; волны света вокруг колебались, раскрывая ворота Нави. Шаг за шагом Лютомер приближался к Деве, одолевая слои бытия, которые никогда прежде не были доступны ни человеку, ни богу, но раскрылись ему, сумевшему на это мгновение слить себя и бога воедино.
– Держу я венок твой, – он вынул из‑за пазухи кольцо цветочных стеблей, будто маленькое солнце, – что дала мне, и как половинкам его не бывать больше вместе, так и тебе не покинуть больше меня…
И резко рванул венок на две стороны. Дева вскрикнула, взмахнула руками, будто пойманная лебедь, но не улетела. Приоткрыв рот, в ужасе она смотрела, как обрывки венка тают в руках Властелина, и вместе с ними – ее прежняя воля и сила.
– Теперь ты моя…
Он простер к ней руки, и Младина сделала шаг в его объятия. Сейчас она была так же беспомощна, как всякий смертный, которого поток времени несет в объятия будущего, хочет он того или нет. И так же, как сама она внушала другим, неодолимый голос сейчас шептал ей: не бойся, главное – любить и повиноваться любви, все прочее – неважно. Важен только этот миг…
Велес взял в ладони ее лицо и наклонился к нему. Кольцом ночного солнца коснулся ее лба. Впервые в своей бесконечной жизни он видел эти глаза открытыми и устремленными прямо на него. Вот он притронулся губами к ее губам; они безвольно раскрылись, и словно солнце вспыхнуло между их сомкнутыми телами, одетыми в белый свет неба и темный свет подземья.
И зримый мир взмыл в небеса – это земля расступилась, принимая в недра бога волшбы и его добычу. С похищенной девой в объятиях он летел вниз и вниз, сквозь бесчисленные зимы своего одиночества, сквозь тьму всех ночей, что миновали от сотворения вселенной, сквозь все ветра, что когда‑то сорвались с его бороды. И вот вокруг них цветущий луг; Велес мягко опустил деву на траву и склонился над ней.
И впервые за все века она ответила на его поцелуй; ее ресницы трепетали, но веки не опускались, и он мог смотреть ей в глаза, видеть свое отражение в этих голубых озерах. Взгляд ее был робок, но затуманен страстью; впервые он был не один на этом цветочном ложе, и та, к которой он стремился от первых времен своего существования, покорялась и разделяла его влечение. Трепеща перед неизбежной утратой себя, она тем не менее отдавалась потоку перемен, ибо такова природа Девы – стремиться к будущему, к росту и плодоношению.
И он, бог мертвых и хранитель прошлого, влился в нее, будто река поколений, огибающая вселенную и впадающая сама в себя. И растворился в ней, как она в нем; воды прошлого и будущего смешались, окончательно уничтожая понятие времени. Осталась вечность, и кольцо ночного солнца сияло с самого ее дна, готовясь к восходу.
Глава 6
К девичьему велику‑дню – Лельнику – Лютава была уже дома и возглавляла ратиславльских девушек, когда они в полдень отправились в рощу. Впереди шли сестры молодого князя Лютомера, позади – остальные девушки округи. Все были нарядно одеты, в белые шушки, с красными поясками и лентами в косах. Ленты были шелковые: на радостях, что вернулась домой, Лютава разрезала на полоски кусок алого шелка, полученный в подарок от Бранемера. И всем раздала. А самую длинную ленту несла с собой в рощу – в подарок богине Леле.
Встав под березой, еще одетой в полупрозрачное весеннее платье, Лютава приложила руки к нагретому белому стволу и взглянула в небо. Через пелену листвы солнце не слепило, а лишь весело подмигивало. Вспомнилось, как прошлой весной они стояли здесь же втроем – с Далянкой и Молинкой, просили себе счастья, женихов…
– Заря‑зареница, солнцева сестрица! – позвала Лютава, глядя вверх и пытаясь рассмотреть в этом сиянии хорошо знакомое лицо своей сестры Молинки. – Ходишь ты высоко, глядишь ты далеко! Пойди погляди – где мой суженый, мой ряженый? Где он ходит‑гуляет, где он ест да пьет? Ты его возьми да ко мне приведи, чтобы нам вместе век вековать, хлеба заедать, медов запивать, в ночи засыпать!
Ленту алого шелка она повязала на низко опущенные ветви; дул ветерок, и лента трепетала, будто сама Заря машет, обещая исполнить просьбу. Лютава вздохнула. Только у зари ей и осталось спрашивать, где же полетывает тот сокол, которого она никак не может дождаться. Вот и еще один год почти прошел, а она все стоит здесь с девичьей косой и все ждет, ждет своей судьбы…
Эта весна принесла ей чувство, что пора торопиться. Ратиславль с нетерпением ждал возвращения молодого князя Лютомера, который‑де поехал добывать себе в жены саму вещую вилу. И у Лютавы падало сердце, когда она об этом думала: а вдруг так и будет? Что, если Младина пожелает пройти с ним путь земной жены? С этой соперницей Лютаве не стоило бороться: лучше всего отойти в сторону, пока не затоптала. И дело даже не в боязни, а в убеждении: глупо бороться с будущим. Все равно что толкать воды реки против ее течения.
Родичи правы: князю никак нельзя без жены. И Лютава была в растерянности: едва решив, что она останется с ним навсегда, Лютомер сам свернул в другую сторону – прочь от той воображаемой избушки в лесу, где они только вдвоем. Она не винила его: таков его долг перед родом и чурами. Но теперь еще меньше, чем зимой, понимала, чего ждать впереди.
Девушки постарше тоже привязывали ленты, прося Лелю о помощи. Девчонки резвились, радуясь, что сошел снег и земля подсохла, вновь давая возможность бегать. Играли в «стрелу». Та, которой выпадало водить, брала в руки легкий детский лук из ветки орешника, накладывала стрелу без наконечника и начинала вращаться вокруг себя, зажмурившись, а остальные в это время повторяли:
– Пойду я, добрый молодец, из дверей в двери, из ворот в ворота, за темный лес да во чисто поле. Встану на восход лицом, на запад хребтом, на четыре стороны поклонюся, смотрю: с ясного неба летит огненная стрела. Я той стреле поклонюсь и вопрошу ее: куда полетела, стрела? – Во темны леса, в зыбучие болота, в зеленые мхи. – А не летай ты, стрела, во темны леса, в зыбучие болота, в зеленые мхи! А воротись ты, огненная стрела, куда я тебя пошлю!
И водящая наугад пускала стрелу в стайку девушек. Считалось, что та, в кого она угодит, уже выбрана женихом и все вот‑вот устроится, поэтому девчонки, если видели, что стрела летит мимо, сами старались под нее попасть. И Лютаве вдруг захотелось броситься вперед, растолкать малявок и принять эту стрелу прямо в грудь – чтобы наверняка!
Девушки веселились, играли, будто жеребята, водили круги, и звонкое пение с припевом «лели‑лели» эхом отдавалось по роще. И все же Лютаве было беспокойно: все время хотелось оглянуться, отойти от шума подальше и прислушаться: не зовет ли ее кто?
– Где же он, мой сердечный друг? – спрашивала она у березки, без Лютомера томимая гнетущим одиночеством. – Мне бы только дорогу к нему указал кто, а я хоть куда за ним пойду – хоть в пламя палючее, хоть в бездны преисподние…
Бездны… Ей вспоминалось, как падала она на ледяное дно мира, как очнулась на цветущем лугу и как ждала, чувствуя приближение своего потустороннего жениха. «Велес сам придет за тобой…» Она так много знала, она прошла по дороге самой богини, но только собственная человеческая судьба ей не давалась в руки! Может, потому, что нельзя держать в одной руке сразу два веретена…
Лютава посмотрела на свои руки. Ей не хватало отданного кольца. Подумалось: а может, это оно зовет ее?
Приехав из Чадославля, она уже не застала Лютомера дома. И отца с Замилей тоже. Возвращением дочери, отпущенной замуж, старейшины рода были очень недовольны, Богорад даже отругал ее в сердцах. Еще чего не хватало: пойдет слух, будто Бранемер Вершинину девку назад отослал, может, она порченая какая!
Лютава отвечала: ведь ее отсылали, чтобы она родила Бранемеру сына и стала княгиней, но до ее свадьбы прежняя жена успела забеременеть, значит, Лютаве княгиней не бывать. Ведь не в младшие жены ее отсылали! Богоня, не сдаваясь, продолжал ворчать: и Бранемер тоже хорош! Уж коли высватал невесту и ее род замуж отпустил, надо было брать! Куда ее теперь девать? Лютава только вздыхала. А что сказали бы старики, если бы узнали о желании Лютомера не отдавать ее никому?
Лютава часто видела брата во сне, но одна ночь – когда отгуляли Ярилу Вешнего – выдалась совершенно особенной. Едва она успела лечь – на ту лежанку в избе Замили, где Лютомер жил перед отъездом, – как рядом появилась рослая белая женщина. На плечах ее сидела голова волчицы с ослепительными голубыми глазами, но Лютава не сомневалась: это ее мать. Велезора знаком велела ей встать и повела за собой.
Они дошли до двери, Лютава шагнула через порог. Белая женщина исчезла, перед ней простирался лес. Это была та самая роща, где девки гуляли днем. Солнце не светило, но было совсем светло. Стояла полная тишина: веточка не шелохнется под ветром, птичка не пискнет. Лютава пошла вперед, но даже ее шаги по траве не производили ни малейшего шума. И тем не менее все сильнее становилась ее тревога, заставляя ускорять шаг. Как живая белая береза среди неподвижных, спящих стволов, она стремилась все глубже в лес, так что собственная коса едва за ней успевала.
Впереди показался ручей. Лютава с ходу перепрыгнула его, и вокруг резко потемнело, будто половина света осталась на Той Стороне. Здесь тоже был лес, но уже еловый: ели слегка покачивали ветвями, в вершинах вполголоса гудел ветер, но и эти звуки после прежней тишины не успокаивали. А Лютава спешила дальше, чувствуя, что может опоздать; какая‑то неотложная потребность гнала ее бегом. И то, что она не знала своей цели, было страшнее всего.