– Он ей свояк. А где одна сестра, там и другая.
Ни для кого не было тайной, что Доброслав уже много лет – чуть ли не с самой отцовой свадьбы – бросал на молодую мачеху вовсе не сыновние взгляды. Знал, конечно, об этом и Святомер, но никогда не унижался до подозрений, твердо веря, что рожденный им сын и выбранная им жена не покроют его позором. И все также знали, что Семислава поводов к попрекам не давала и с пасынком обращалась как добрая мачеха, не более того.
Но теперь все для нее изменилось…
А мудрая княгиня Чернава была во всем права. Доброслав тоже понимал, чем может укрепить свое положение как отцова наследника. Отнюдь не глупая заносчивость руководила им, когда он при всех родичах, старейшине и чурах насмехался над двоюродным братом, дразнил его беспортошным мальцом, чуть ли не силой выпихивая в поездку за невестой. Пусть едет. Пусть отвезет на Угру свою сестру, пусть доставит оттуда себе жену. А Доброслав в это время тоже возьмет новую жену, не выезжая из дому. И тогда Ярко сможет жениться хоть на всех пяти дочерях угрянского князя – это ему уже не поможет.
– Ты пойдешь за мужем в Навь? – прямо спросила Чернава в тот день, когда Святомер скончался и она поставила на окно миску воды и повесила погребальный рушник – душе умывать и утираться.
Семислава подняла на нее покрасневшие от слез глаза. Лицо ее выглядело изнуренным – не столько от трудов по уходу за больным, сколько от тоски и безнадежности. За время болезни мужа она сильно изменилась, поблекла и выглядела будто лебедь с подрезанными крыльями.
– У тебя нет детей, – продолжала Чернава. – Семь лет – это долгий срок. Навь давно отметила тебя, ты – пустая верба, и теперь, когда князь ушел к дедам, зачем тебе оставаться здесь, если некого растить?
– Но я… я вовсе не пуста, – выговорила Семислава, с трудом отрываясь от мыслей о свершившемся. – У меня… будут дети. Дочь… двое сыновей. Я знаю. Моя мать гадала, когда за мной только приехали сваты. И сказала мне. И это не моя вина, что они еще не родились.
– Да ее не попрекать, а хвалить надо, что эти дети не родились, – вздохнул Начеслав. – Братец Святомер… изломала его жизнь походная, а он уж не отрок давно. Кабы и родились – не его, матушка, это были бы дети.
– И если мне суждено стать матерью, значит, не судьба мне за мужем в Навь идти, – продолжала Семислава, взглядом поблагодарив деверя за поддержку.
О том, что в последние годы жизни Святомер уже не мог стать отцом, она никогда ни с кем не говорила, но родичи многое знали и без нее.
– Не понуждай ее, матушка, – добавил Доброслав, не отводя глаз от застывшего лица Святомера. – Рано ей с белого света на иное живленьице улетать…
Он ждал, что она посмотрит и на него, но Семислава больше не поднимала глаз.
– К чему понуждать? – сухо ответила Чернава. – Она не роба, княжьего рода, сама решает. Князь в Навь и так не один пойдет. А дети…
Она ничего не добавила, но, возможно, именно тогда впервые подумала, что эти дети, обещанные Семиславе судьбой, вполне могут оказаться ее, Чернавы, внуками. Молодая вдова старше Ярко лет на пять, но разве это помешает?
Когда покойного обряжали для крады, Семислава проследила, чтобы ничего на теле не застегивали и не завязывали: серебряные пуговки хазарского кафтана красного шелка с крупными узорными кругами, пряжку пояса с серебряными накладками, гашник портов, даже оборы на ногах и ремешки черевьев. Когда все уже было готово и покойного собрались выносить из избы, Доброслав подошел к домовине, снял шапку с головы мертвого и ударил ею по плечу одетую во все белое, швами наружу, Семиславу.
– Отец мой нашел себе жену другую! – громко сказал он, чтобы слышали все. – А ты поищи себе другого мужа!
Семислава поклонилась и молча вышла. На погребении она не была.
Теперь бывшие супруги – мертвый муж и живая жена – были свободны друг от друга и имели право вступить в новый брак: он в Нави, она в Яви. Семислава даже улыбнулась тайком, представив, как обрадуется Доброслава, покойная его первая жена, когда вновь его увидит: ведь там Святомер вновь будет в расцвете сил, раны и немочи исчезнут, не пройдя сквозь пламя крады. И когда он там справит новую свадьбу, зачатые им с мертвой супругой дети родятся живыми – здесь, в белом свете, в семьях его потомков…
На краде рядом со Святомером лежала молодая рабыня, удушенная Чернавой и ее помощницей, старухой Полазкой. В последующие дни Семислава никуда не выходила, привыкая к своему новому положению и думая, как быть дальше. Смерть мужа оказалась для нее неожиданностью. Рана его была тяжела, но ведь уже закрылась, и все шло к выздоровлению. Почему ему вдруг стало хуже? Подозревали порчу, а то и прямой вред. Мало ли, взяла лечившая его Чернава не ту травку… Никто не смел говорить, что она сделала это нарочно, – уж слишком засиделся деверь на столе ее мужа и сына. Но думать кто же запретит?
В дверь постучали. Вздрогнув, Семислава, сидевшая на лавке спиной к оконцу, вздрогнула, взяла платок и накинула на повой, потом сделала челядинке знак отворить. Уже были сумерки, но челядь не решалась ни зажечь лучину, ни спросить княгиню, отчего она не ложится. Дух покойного был еще где‑то здесь, и челядь двигалась на цыпочках, оглядываясь, будто боялась на него наткнуться.
А вдруг это он? Покойный муж так ясно стоял у нее перед глазами, что молодая вдова не удивилась бы, увидев его за порогом. В том самом кафтане, в котором его положили на краду, пояс расстегнут, оборы волочатся по земле… Подавив неуместную улыбку, она посмотрела на дверь.
Вошел Доброслав – даже почти без света ей не составляло труда узнать эту высокую, худощавую, чуть сутулую фигуру. С отрочества, когда вдруг слишком быстро вытянулся, Доброслав привык везде склоняться в низких дверях и никогда уже по‑настоящему не распрямлялся.
На нем тоже была горевая сряда – белая сорочка швами наружу, черно‑белый пояс с вытканным узором «деды». Войдя, он снял шапку, поклонился и застыл у порога.
– Будь жив, – приветливо кивнула Семислава и встала, указывая на лавку.
– Потревожил тебя?
– Да. Я уж думала, это он зашел – посмотреть, как поживаю…
Доброслав беспокойно оглянулся, будто и правда ждал увидеть в темном углу отца и боялся быть застигнутым врасплох.
– Он не придет! – Опомнившись, Доброслав покачал головой. – Мы его по чести проводили и путь назад в белый свет затворили. А ты что же – тоскуешь?
– Нет, – твердо ответила Семислава. Она знала свой долг. – Нельзя уже тосковать, а не то тоска моя мертвому камнем на грудь ляжет. Нельзя плакать – иначе он весь в моих слезах ходить будет. А я обычай знаю. Был у меня муж – да и не стало. Не стало – да и не надо, знать, Рожаницы так напряли.
– Да уж, волю вещих вил как не уважить! – Доброслав обрадовался, что она сама заговорила об этом, и похлопал себя шапкой по колену. – Это ты правильно мыслишь!
Семислава невольно бросила на него насмешливый взгляд. Не ему было хвалить ее за ум. Доброслав сперва смутился, но потом вспомнил, что теперь все иначе. Она ему уже не мачеха, с которой он должен был дружить ради отца. Теперь она – бездетная вдова, и если не полностью в его власти, то, во всяком случае, сама нуждается в его дружбе.
– Ты всегда была умна, – продолжал он. – За это отец и любил тебя так.
– Ну, не только за это! – не удержалась от улыбки Семислава, красивая женщина, знавшая себе цену.
– Само собой, не только. – Доброслав бросил на нее восхищенный взгляд, чего никогда раньше себе не позволял.
Семислава опустила глаза – не смущенно, а скорее досадливо.
– Чего вокруг да около ходить! – Доброслав с размаху хлопнул шапкой по колену. Перед ней он всегда смущался, но с этим пора было покончить. – Ты понимаешь, о чем я с тобой говорить хочу? Ты еще молода, и замуж тебе идти нужно. Иди за меня. И будешь снова княгиней вятичей, как прежде. Но только муж у тебя будет молодой да удалый. И дети, судьбой обещанные, народятся. Это уж я тебе обещаю.
Его жена после свадьбы рожала каждый год, так что не было причин сомневаться в этих словах. Постоянные беременности и роды так замучили Бориладу, что однажды они с Семиславой встали по разным сторонам плетня и Боряша через него подала сестре изо рта в рот кусочек хлеба: таким образом бесплодная должна была начать рожать, а многодетная – перестать. Боряше отчасти помогло: с тех пор она за три года родила только одну девочку. Но Семислава как была «пустой вербой», так и осталась.
Речам пасынка она не удивилась. Простая вдова берет в дом мужа, а вдовая княгиня – нового князя. Его должно признать вече, но княгиня имеет право спросить у народа, люб ли ему ее новый муж. И если вече ответит «да», это даст избраннику полные права на власть, кто бы он ни был родом. А уж если он из рода покойного князя, то бороться с ним будет можно лишь вооруженной силой. На кровопролитие внутри рода не пойдет никто – чуры проклянут. Честолюбие и упрямство пасынка были ей прекрасно известны. Если бы Ярко довелось погибнуть молодым, между Доброславом и княжьим столом не осталось бы никого. Потому Семислава не удивилась ни спору на Столпище, о чем ей сразу же рассказали, ни сегодняшним его словам.
А что она нравится ему, она знала еще до своей свадьбы. Ведь для него, Доброслава, своего первенца – тогда уже высокого, худого шестнадцатилетнего отрока с ярким румянцем на щеках, тронутых первым пушком, – Святомер ехал сватать дочь князя поборичей, Будогостя. И только увидев ее, стал просить за себя. За Добряту взяли ее младшую сестру, и ему пришлось еще год ждать невесту, пока подрастет.
И за семь лет страсть Доброслава не остыла.
– Да неужели тебе Боряша нехороша? – ответила Семислава. – Она и моложе меня, и вон как многочадна…
– И ты – сестра моей жены! – Доброслав кивнул и улыбнулся, будто приводил самый главный довод.
И это тоже была правда: по старинному родовому праву, где взята одна невеста, там можно брать и другую, а стало быть,