На другой день Доброслав послал вечером жену к Семиславе, велев не возвращаться домой, пока не позовет. А когда совсем стемнело, пошел за ней сам.
Когда он тихо отворил дверь и спустился в темноту, обе женщины уже дремали.
– Ну что – нет тут жениха какого? – вполголоса осведомился Доброслав.
– Никого нет. – Боряша встала. – Пойдем домой? Как дети – угомонились?
Младшая дочь, которую она опять принесла с собой, спала на лежанке Семиславы.
– Погоди.
Доброслав подошел к Семиславе. Она встала и посмотрела на него.
– Прости, – сказала она, понимая, о чем он на самом деле хочет с ней поговорить. – Хоть право свояка за тобой, но мне о моих детях думать нужно.
– Неужели хочется тебе за Ярко идти? – Доброслав плохо различал ее лицо в полутьме, но знал его настолько хорошо, что лишь от одного ощущения, что она так близко, почти забыл свои замыслы. – За отрока? Ты ж его мальчишкой помнишь, от горшка два вершка!
Семислава невольно улыбнулась. Когда ее привезли, она была уже статной пятнадцатилетней девушкой, а Ярко, и так невысокий, в одиннадцать лет был совсем мал и едва доставал ей до плеча. Они и сейчас были одного роста.
– Хочется? Кто спрашивает, чего мне хочется? Раз уж такова моя доля – вдовой горькой остаться…
– Я спрашиваю! – Доброслав подался к ней и наклонился, пытаясь заглянуть в глаза.
Семислава невольно отстранилась, но не могла отойти: позади нее была лавка со спящей девочкой.
– Чего тебе хочется? – повторил он. – Чего тебе‑то для счастья надобно?
– Для счастья? – Семислава усмехнулась, будто не верила, что эта птица существует на белом свете. – Улететь!
Она обогнула свояка, вышла на середину избы и развела руки. В полутьме она, в белой вдовьей одежде, так походила на лебедя, что у Доброслава захватило дух.
Обычно вдова обрезает волосы, срезая с ними память о прошлом, и выходит опять замуж не ранее, чем косы отрастут, чтобы напитать ее силой для новой жизни. Но стричь Святкину вдову Чернава не стала – поберегла ее силу для сына. И сейчас Доброслав увидел в полутьме легкий проблеск этой силы – будто лунный луч за тучей. Лада не умерла в ней, только заснула…
– Улететь в Занебесье, от земли подальше, к солнышку поближе, – проговорила Семислава, будто пропела. – Отдал меня отец за мужа старого – моего желания не спросил. Теперь вот отдают за отрока юного – а куда мне деваться? Нету мне на свете ровнюшки, не будет и счастья.
Семислава опустила руки.
– Есть для тебя еще один жених, – помолчав, напомнил Доброслав.
Борьба его была жестокой, но короткой. Почему‑то ему пришла на память собственная мать, княгиня Доброслава. Она умерла до женитьбы Святомера на Семиславе и никогда ее не видела, но сейчас Доброслав откуда‑то хорошо знал, что сказала бы его мать, мудрая и справедливая женщина, обо всех этих делах. Нет, она не должна умереть со старым мужем, эта лебединая дева, в которой нашла себе земной приют сама богиня Лада. Богиня не допустит, чтобы эта красота была приневолена к нежеланному браку, угасла в тоске. Пусть летит в поднебесье, куда ей Лада путь укажет.
– Еще один? – Семислава обернулась.
– Видали мы тебе ровнюшку. Того, кто за тобой, лебедью, в небо чистое ясным соколом взмыл. Неужели забыла?
Семислава сделала несколько шагов и отвернулась, прикоснулась к убрусу, будто хотела натянуть пониже на лицо.
– Князь угрянский, Лютомер, сватался за тебя, – продолжал Доброслав. За эти дни он успел поговорить с Живорадом и Начеславом и выяснил все подробности о неудачных переговорах с угрянами. – Он тебе по всему пара: и родом, и годами, и хитростью волховной. И у него нет жены. С ним ты станешь княгиней, и дети твои у отца будут старшими. Хочешь за него идти?
– Ты потешаешься надо мной, что ли? – Семислава наконец обернулась, в голосе ее звенел сдерживаемый гнев. – За Лютомера мне идти?
– Боишься оборотня? – не поверил Доброслав. – Или нехорош?
– Да кто же меня отдаст за него?
– Я отдам. Если кто сейчас и вправе тебя замуж отдавать, то я. Да только ты решила сама собой распорядиться, недоросточка выбрала…
Семислава вернулась к нему и подошла почти вплотную. Теперь она жалела, что в избе так темно и она не видит его глаз. Она не верила пасынку. Не могла поверить, что он и впрямь готов отдать ее, самому столь желанную, сопернику‑оборотню.
– Это правда, что Лютомер сватался за меня?
– Правда. Предлагал обменять тебя на свою младшую сестру. Но младшую Ярко не пожелал, а старшую не отдали ему. Вот и не сладилось дело. Но если бы… Ты‑то хочешь идти за Лютомера? Если хочешь, я это устрою. Сговорюсь с ним, чтобы ждал, дам людей, чтобы отвезли тебя на Угру, а после и приданое пришлю. Только взамен пусть Лютомер мне пообещает быть верным другом и братом.
– Я тебе не верю, – прошептала Семислава, слегка покачав головой.
– А напрасно. Без тебя Ярко князем вятичей не станет. Даже если он на первой встречной полудянке женится, лишь бы до дожинок успеть, ни с какой другой женой, кроме тебя, ему меня не одолеть. За меня ты идти не хочешь. Что ж, я неволить не стану. Лишь бы за него ты не пошла. Клянусь Ладой и Перуном: если пойдешь за Лютомера, я тебе помогу.
– Но я же… – Семислава оглянулась на молчащую сестру, будто взывая о помощи. – Я же обещала… на горе… при всех людях…
– Это так важно? – Доброслав помолчал, но ответа не дождался. – Одно мне скажи: ты согласна?
Семислава села на лавку. Она не могла выдавить ни звука, в голове повисла пустота, а в душе трепетало отчаяние, смешанное с лихорадочной надеждой. Если бы только она могла поверить, что Доброслав и впрямь готов устроить это дело!
Прошел год с тех пор, как она впервые увидела Лютомера – светлой Купальской ночью, в глубине рощи. Уже семь лет как молодуха, она тогда ощутила себя юной девушкой, впервые увидевшей мужчину, – так не похож он был на всех прочих и так близок к ней. Не сказать чтобы он был красив: ни золотых кудрей, ни голубых очей, ни румянца. Рослый, мощный, с густыми бровями и глубоко посаженными глазами, он дышал силой леса, и звериная природа оборотня в ту священную ночь рвалась наружу, покоряя Семиславу и увлекая за собой: ведь и в ней самой жила эта сила. Потрясенная, она едва не забыла, зачем искала его, зачем пошла в рощу по его следу. «Ты – Лада. Твое время настало, никто на свете тебе не указ…» – сказал он ей тогда. И она ясно слышала его низкий голос, произносящий эти слова: сказанные год назад, сейчас они стали правдой. Настало ее время, и никто ей больше не указ…
Тогда она вырвалась из плена. В Купалу Велес вынужден уступить своему небесному сопернику, что находится в расцвете, и Лютомер вернул Семиславу ее законному мужу. Тогда он не мог поступить иначе, чтобы не нарушить весь ход кологода и лад всемирья.
Но сейчас… Она овдовела. Перун покинул жену, оставил вдову во власти Нави. Побелев, как снег, она стала молодой Мареной. И теперь для нее не было в мире иного супруга, кроме Велеса. Ни молодой Перун – сам Доброслав, ни Ярила – его младший брат не смогли бы встать с нею рядом. Только тот, кто даже в разгар лета носит в себе силу Подземного Владыки. Он терпеливо ждал ее, и вот его пора настала.
Через пару дней Семислава сама пришла к Чернаве.
– Я согласна справить обручение на зажинках, – сказала она. – Но до того не хочу в Гостилове оставаться: пойду в Маренину пущу, поживу в Навьем ельнике, буду жертвы приносить мужу покойному, чтобы не гневался на такую раннюю измену мою.
– Ну, ступай, – помедлив, согласилась Чернава.
Она догадывалась, что Доброслав едва ли уступит так просто, и посчитала удачным то, что молодая вдова до самой свадьбы исчезнет с глаз. Уж в Навьем ельнике Доброслав не сможет к ней в гости захаживать, как сейчас! Навий ельник – который в народе уважительно и боязливо порой называли просто Навь – лежал за полдня пешего пути. Туда никто не ходил, кроме родных недавнего покойника: там располагался Пекельный Круг, где складывали краду и сжигали мертвые тела. Руководила этим сама Чернава, а помогали ей несколько самых старых старух. Там имелась избушка, где жили одна‑две жрицы, и клеть, где хранились дрова, а порой и тела в ожидании огненного погребения.
Очень редко бывало, чтобы туда отправлялась столь молодая женщина – и живая. Когда весной привезли тело Святомера, его сопровождала сама Чернава. Теперь той же тропой пустилась Семислава – в одиночестве, с коробом за плечами, где лежали самые простые пожитки. Она, обладательница богатого княжеского приданого и хозяйка изобильного добром, скотиной и челядью двора, теперь была одета в простую сорочку, синюю «печальную» поневу, убрус и большой платок, а с собой принесла пару сменных рубах, теплую шерстяную свиту, гребешок, рушник, миску, ложку – да и все.
Семислава отправилась в путь на заре, и люди, собравшиеся на покос, вышли раньше обычного, желая проводить ее. Она уходила на тот свет, чтобы, пройдя через Навь, переродиться и вновь стать княгиней. Бабы, наряженные в красные покосные рубахи, даже всплакнули, глядя, как удаляется по тропке вдоль реки эта статная женщина, самая красивая из них и притом единственная без единой красной нитки в одежде.
– Она воротится, – сказала Божехна, которая теперь оставалась хозяйкой княжьего двора. – Как уберем урожай – с последним снопом и княгиня наша домой воротится.
Молодую Святкину княгиню в роду любили: ее достоинства не внушали зависти, потому что она со всяким была так приветлива, что каждый рядом с ней начинал куда больше уважать себя. И теперь всякий, глядя ей вслед, чувствовал с грустью, что мир вокруг поблек, да и сам он как‑то потускнел… И вопреки словам Божехны каждый ощущал тоску, будто Семислава уходит навсегда.
Но вот белая фигура молодой вдовы скрылась за опушкой рощи, народ потянулся на луг. Божехна окликнула Доброслава:
– Слышишь, Святомерович!
– Что, мать? – Он обернулся, и женщина заметила, какой печалью налиты его глаза.