– Что задумалась? – вдруг услышала Лютава и вздрогнула.
Умчавшись к облачному колодцу, она пропустила, как витязь Будимир вернулся в Божич‑городец, привел назад тридцать красных девиц и тридцать молодых молодиц, привез отрезанную голову Белого Обрина и, метнув эту голову, убил на месте двоих своих неверных братьев. А после того, избавив народ об беды, лег и помер.
– Что, кончились твои пращуры? – продолжал Красовит. – Проиграла заклад?
– Не дождешься, – миролюбиво и даже ласково отозвалась Лютава, с сожалением думая, что, видимо, последний вечер их состязания, потому что пора им с Честишей в дорогу. – Случалось и нашим дедам с обрами переведаться. Жил на Бояне‑реке витязь, и звали его Буремир, Радославов сын…
Вдруг она заметила, что Лютомер не слушает ее, а заострившимся взором глядит куда‑то позади нее во тьму. Она обернулась: из мрака вышел Бережан. По своему обыкновению, в чужом месте Лютомер на ночь окружал стан дозорами, и Бережан с Худотой сторожили во тьме у реки, за перестрел до отмели, выводившей к стану.
Все обернулись к пришедшему. Бережан кивнул Лютомеру; тот поднялся.
– Что там?
– Трое парней. Вятичи. К тебе, говорят.
Лютомер глянул на сидевшего поблизости Хортомила:
– Приведи. А вы возвращайтесь.
Хортомил исчез в темноте вслед за Бережаном и вскоре появился снова, ведя за собой троих незнакомых отроков. Они вышли в свет пламени, и Лютава тихо ахнула: их лица показались ей знакомыми. Особенно того, что шел первым: парень лет шестнадцати был высок ростом, темноволос, а тонкими чертами лица так ясно напомнил ей Доброслава, что она вытаращила глаза.
– Будь жив, князь Лютомер! – Парень поклонился. – Не признал меня?
– И ты будь здоров, – кивнул тот. – Вижу, что из Святкиного ты рода… Доброслава меньшой брат?
– Точно так. Селимер меня зовут, и брат Доброслав меня к тебе прислал с поклоном… и даром дорогим.
– Садись. – Лютомер снова кивнул, и пришедшим освободили место на бревнах ближе к огню, где было светлее. – Долго в пути? Голодны?
– В пути долго – приказал мне брат поспешать, три дня гребли по Оке без роздыха от самой Дугны. Велишь угостить – будем благодарны.
Отроки быстро нашли гостям три миски, положили каши от ужина, остатки вареной рыбы. Лютомер спокойно ждал, пока они поедят. О сказании Лютавы все забыли, в том числе и она сама: было ясно, что им привезли очень важные и какие‑то совершенно неожиданные вести. Само то, что Доброслав прислал младших братьев, а не уважаемых бородатых старцев, говорило о том, что дело его – тайное.
– Ну, как дела у вас, на Упе? – спросил Лютомер, когда гости наелись. – Здоров ли Доброслав Святомерович? Как брат его Ярогнев – добрался уже до дому?
– Добрался.
– Нас, видно, недобрым словом поминает? – угадала Лютава.
– Еще бы! Братец наш Ярко думал жену знатную взять и князем сесть, а вы не дали ему невесту. Приходится ему отцову вдову брать за себя. Уговорили ее: на зажинки – сговор, на дожинки – свадьба.
Что все так и будет, Лютомер знал и сам. И едва ли Доброслав прислал к нему младших братьев рассказать то, что он и так уже знает.
– Да только сердце ее не лежит к Ярко, – продолжал Селимер. – И годами он молод, и не заслужил пока такой знатной и мудрой жены. Князь Доброслав, как свояк ее, предлагает тебе Семиславу в жены взять. Ты ей и годами, и родом, и хитростью равен. Отдает ее с прежним приданым, что она из отцовского дома принесла, а взамен выкупа хочет твоей только дружбы. Что скажешь? Угодно ли тебе такое сватовство?
– Ярко ведь передавал вам, что я просил Семиславу себе?
Лютомер оставался спокоен, но на самом деле с трудом верил своим ушам. Он медлил идти в устье Угры, обдумывая путешествие на Оку, и вдруг оказалось, что ему готовы поднести эту невесту, как пирог на блюде.
– Да, и еще что обещал ты отдать Ярко сестру… – Селимер посмотрел на Лютаву, – младшую, если тебе привезут Семиславу.
– А Доброслав моей меньшой сестры не хочет?
– У Доброслава есть жена знатная. Вот если мне предложишь… – Селимер слегка смутился, поскольку сватать самого себя неприлично, – это Доброслав говорит… То мы бы за честь и радость почли.
– Не эту? – Лютомер на всякий случай указал на сидевшую рядом Лютаву, а Красовит подался вперед, будто собирался грудью заслонить ее от посягательств.
– Эта лучше всех, да ты ведь ее не отдаешь?
– Эта моя! – сурово подал голос Красовит. – Вон у нее на руке и колечко мое!
Лютава вытянула вперед руку, показывая парням колечко.
– Ну… у тебя, говорят, еще сестры есть. – Селимер не стремился к Лютаве, которая была уже на три года его старше.
– Тогда с тобой бы мы сговорились, – кивнул Лютомер.
– Приезжай с дружиной к устью Дугны. Мы туда Семиславу от Гостилова привезем по реке. Отсюда вместе тронемся, там ты с твоими на Оке обождете. Хочешь – поезжай сам за нами вслед, но чтобы тебе поскорее на месте быть. Мы ведь ее увезем тайком, а как бы Чернава не выследила. Передадим, а дальше уж ты сам.
Лютомер старался разом охватить мыслью все услышанное. Обещая передать Семиславу, ему предлагали ехать с дружиной на Оку, во владения вятичей. Это выглядело как ловушка: простейшая ловушка на глупого глухаря, который тянет шею, пытаясь добраться до ярких ягод рябины, и сам просовывает голову в петлю.
– А Доброславу в этом какая корысть? – прямо задал он тот вопрос, который первым пришел на ум.
– В том, чтобы Ярко до Семиславы не добрался, – ухмыльнулся Селимер. – С ней он станет князем вятичей. Без нее – нет. И тогда им станет мой брат Доброслав. А после него, может быть, и я когда‑нибудь…
«Чтобы ваши дети вновь делили стол, как сейчас Доброслав делит его с Ярко», – мысленно продолжил Лютомер, но это была уже не его печаль.
– А что же Доброслав сам ее за себя не возьмет? – спросила Лютава, которая по прошлому году помнила, какими глазами Доброслав смотрел на жену своего тогда еще живого отца.
– Семислава не хочет идти за мужа, у которого уже есть пятеро детей. Она хочет, чтобы ее сын у отца был старшим. У тебя ведь нет княгини?
Лютомер смотрел в лицо юному посланцу, пытаясь угадать, насколько честны его речи. Но в то же время понимал: он поедет на Оку. Даже если это ловушка – ради такой награды можно рискнуть. Тот, кто выходит на хищного зверя, никогда не знает заранее, придется ли ему быть в этот раз ловцом или добычей. И если кто‑то вообразил, будто ему по плечу охотиться на Белого Князя Волков – пусть пеняет на себя.
Глава 12
Рано утром над Угрой висел белый туман, путался в кронах ив, превращая их в огромные клубы зеленоватого пара. Длинные облака на голубом небе, подсвеченные серым, казались тушами неведомых чудовищ, плывущих в золотое пламя рассвета. Солнце уже мигнуло сквозь ветви ослепительным глазом, пронзая туман над водой своими лучами; они казались такими плотными, что хотелось протянуть руку и потрогать.
Бойники носили в челн поклажу: шатер, котел с железным костровым набором, свои короба с пожитками. Пожитки Лютавы и Честиши уже были уложены, бывшая русалка сидела в челне, дожидаясь отплытия. Возле нее стояли Любом, Озрака и Твердома, на прощание давая еще какие‑то наставления. У Честиши было с собой куда больше добра, чем у Лютавы: все заготовленное приданое. Лютава уже рассказала, куда повезет Честишу и за кого намерена отдать; щедроводцы согласились, что род жениха в доброй славе и в этом браке Честишу ждет счастье. И в такой дали, на Рессе, никто не будет знать, что молодуха два года прожила русалкой и чуть было не пошла за лешего. Там ей не достанется косых взглядов, качания головой, никто не посмотрит вслед, поджимая губы и молча предрекая семье и детям всяческие беды…
Самого главного – что Честише предстоит родить дочь, которая уже сейчас предназначена стать волхвой, – Лютава им не сказала. Об этом не знала даже сама Честиша. Зачем ей печалиться заранее, когда от судьбы все равно не уйти? А когда та девочка, новая Лесава, подрастет и мать не будет знать, что с ней делать, Лютава снова явится – уже за дочерью…
Она вздохнула. Устами посланцев Нави судьба открывает ей так много о других людях – и ничего о себе! Но скоро это изменится. Время пришло.
Кто‑то мягко взял ее сзади за плечи и прижался щекой к затылку. Лютава не пошевелилась. Теплые губы нежно прильнули к виску, кожу кольнули волоски бороды. Она закрыла глаза, по‑прежнему не оборачиваясь. Сердце остро защемило. Ее жизнь рвалась пополам, но это было столь же неизбежно, сколь и больно.
…Жил‑был старик, и были у него сын и дочка. Стал старик помирать и говорит сыну: завещаю тебе мой крепкий лук, а ты сестру береги. Вот помер старик, стали брат с сестрой жить в лесу: брат на охоту ходил, а сестра хозяйничала…
Будто в старинном сказе, они с Лютомером много лет жили в лесу, не желая знать человеческого мира. Как будто для них двоих продолжались те дремучие века, когда братья брали жен в своем роду, а чужих не считали за настоящих людей. Но жизнь, как река, не стоит на месте и движется вперед, хочешь ты того или нет. И как воды реки не остаются теми же самыми даже мгновения, так и жизнь не может все время оставаться прежней. Каждый день – уже другой, потому что сам ты другой, и люди вокруг тебя другие, хоть и те же самые. Все живое может либо расти, либо увядать. И горше всего увянуть, не достигнув расцвета и не принеся плода. Они с Лютомером слишком живые, чтобы стать пустоцветами. Они набирались сил в темноте своего леса, как зерно под землей, но теперь у каждого своя дорога. Лютава не сомневалась, что поход пройдет удачно и Лютомер привезет себе жену – деву‑лебедь, княгиню Семиславу. Ту, что достойна его. С ней он окончательно выйдет из леса в поле, из волка станет человеком, отцом, князем…
Сейчас они в последний раз стояли вдвоем, здесь, на рассвете, у текучей воды. Отсюда их пути лежали в разные стороны: ему вниз по Оке, а ей – вверх. Общего дома и общей семьи у них больше не будет: ни на Волчьем острове, ни в Ратиславле. Но разве не всякие сестры и братья переживают то же? Зерна покидают материнский колос, чтобы дать жизнь новым колосьям, птенцы вылетают из материнского гнезда, чтобы свить свои гнезда…