– Ты думаешь, они… ратью пойдут?
Семислава была подавлена ночной битвой: самого сражения она не видела, будучи уведена подальше в лес, но поутру ее глазам предстали все последствия. Он знала почти всех погибших. Дядьки Живорад и Начеслав, их сыновья Зажит, Державка и Ломонос. Тепляк, Немилко и Поспел – родичи из потомства деда Требигора. Приклон и Смирен – дети Святкиной двоюродной сестры Зажданы. Семислава так хорошо знала их всех: ведь она прожила среди мужниной родни восемь лет, делила с этими людьми будничные труды и праздничные гулянья. Вместе они сидели за столами, поминая умерших, угощая чуров, нарекая новорожденных, справляя свадьбы… От их имени она, княгиня, приносила жертвы Рожаницам, призывая благословение на вятичей и их потомство. А теперь они лежат у ее ног убитыми. Десятки женщин завтра вознесут проклятья, возненавидят само ее имя, будут призывать все кары богов и чуров…
– Нет. – Лютомер покачал головой. – Я думаю, Доброслав сам как‑то помог Яру взять верный след. Он хотел, чтобы Яр нас догнал.
– Почему? – Угнетенная духом, Семислава плохо соображала.
– Потому что вот это ему и было нужно! – Лютомер указал на сложенные в рядок тела под кустами. – Если бы Яр не пустился в погоню, это соперничество еще долго портило бы Доброславу жизнь. Всю осень у них шли бы споры и дрязги, потом Яр в конце концов высватал бы себе жену у другого какого князя и опять стал бы требовать отцова стола. Они воевали бы много лет, пока их роды не истребили бы друг друга и еще сотни людей. А теперь все кончено. У Доброслава больше нет соперников. У вятичей есть князь, и это обошлось им всего в полтора десятка жизней. И мы, угряне и смоляне, Доброславу куда полезнее как друзья, чем как враги. Думаю, зимой он пришлет послов с требованием выкупа за похищение женщины и убийство родича. Я этот выкуп заплачу, дам сестру в жены Селяте, и мы помиримся.
– Но выходит, он, Доброслав, во всем и виноват? – с надеждой спросила Семислава. – Ведь это он мне предложил бежать. И братьев послал, чтобы меня увезли. Я еще не хотела ему верить: с чего бы, думаю, свояк любезный так подобрел, о счастье моем радеет? А он вон что. Хотел и от заботы избавиться, и руки в крови братней не замарать. Умен!
– Умен – это верно. А виноват… – Лютомер развел руками. – Кто виноват в том, что два волка делят добычу? Никто не виноват, такими нас боги создали. Бывает, что всем молодец хорош… – Он вспомнил Ярко, каким тот был раньше – веселый, улыбчивый, пленивший сердце Молинки почти в один миг. – И родом знатен, и собой хорош, и смел… да неудачлив. А кто удачлив, тот и прав.
Вернулся Дедила: с четырьмя отроками он ходил в ближнее селище предупредить жителей.
– Ну, как сходили?
– Удачно. Все еще дома были, серпы вострили. Я и говорю: ступайте на гриву да свезите, что найдете там, в Гостилов князю Доброславу.
– А они?
– Удивились. Что, говорят, у нас князь Доброслав ныне? Верно ли?
– А ты? – Семислава наконец улыбнулась.
– А я им: вернее не бывает! – решительно отрезал Дедила.
Глава 13
Путь до Чадославля Лютава проделывала за минувший год уже не в первый раз, а знакомая дорога кажется короче. Вернувшись из Щедроводья в Ратиславль, они с Честишей отдохнули лишь два дня, а потом пустились дальше. Обеим хотелось поскорее достичь цели: Честише – увидеть своего жениха и новый дом, а Лютаве – узнать свою судьбу. Едва успела с Далянкой повидаться.
Из Ратиславля выехали на трех челнах: к бойникам присоединились братья, жившие дома. Из Угры вышли в Рессу и здесь, идя вверх по течению, усердно налегали на весла. Девушки пели, развлекая гребцов, смотрели, как ползут мимо пологие зеленые берега. В низовьях Ресса была еще довольно широка, но в конце лета обмелела: порой челн скользил прямо по склоненным течением верхушкам водяной травы, будто ехал по лугу. Где осока не росла, в солнечные дни было видно, как в зеленовато‑желтой прозрачной воде скользит рыба над чистым песчаным дном. Девушки часто забрасывали удочки, на ходу добывая уклеек, жерешков и голавлей на вечернюю похлебку. Но чаще Лютава просто сидела или лежала на корме, прикрыв голову и плечи большим платком от солнца и глядя, как колышутся, убегая назад, пышные подводные заросли. Она сама удивлялась своему спокойствию, как будто впереди ее не ждало ровно ничего особенного. Наверное, все запасы волнения она исчерпала в прошлый раз, когда ехала этим же путем – только зимой по льду, – думая, что найдет свою судьбу в дешнянском князе Бранемере.
Сейчас в мыслях ее сменяли друг друга Лютомер и Красовит. Она жаждала поскорее разделаться со своей поездкой, чтобы вернуться в Ратиславль и узнать, как сложились у Лютомера дела в походе за Семиславой. Она смирилась с тем, что ее место возле брата займет эта женщина и тайный источник Велесовой мудрости, мертвой воды, для них закроется. Но все меняется: Лютомер уже не волк, вожак лесных братьев‑бойников. А без знатной жены он никогда не утвердится в правах наследства и вечно будет ждать, что какой‑нибудь из младших братьев, женатый молодец, попробует его подвинуть. Жены лучше Семиславы для него ни на том, ни на этом свете не сыскать, с этим Лютава была согласна. И по годам ровня, и родом знатна, и собой красива, и сердцем, кажется, добра. Вспоминалось, какими глазами Семислава смотрела на Лютомера в то время, когда он увез ее от Святомера и набросил чары, чтобы княгиня‑чародейка не попыталась бежать. Не полностью владея собой, не помня, что ей пристало, а что нет, она не сводила с Лютомера обожающего взгляда. Лютава верила, что она полюбит его, а ради этого готова была принять и менее красивую невестку.
Да и о чем грустить – ведь в одном доме с братом и его женой Лютаве не жить больше. Возможно, придется уехать очень далеко…
Сердце екало, когда Лютава думала, сколько на свете разных земель и племен. Может, тот самый правнук Радомира Волкашича так и живет на Дунай‑реке. По пути туда надо миновать земли кривичей, радимичей, полян, древлян, морован… А там еще где‑то обры, готы или угры, знакомые ей по старинным родовым преданиям… Хазары со всякими саварами, саварянами и полянами… Весь этот путь проделал когда‑то род Радомира, прежде чем ветвь его, давшая жизнь Лютаве, обосновалась на Жиздре. И нужный ей витязь может быть где угодно! Три каравая железных сгложешь, пока дойдешь, три посоха железных изотрешь…
Как в сказании… При мысли о сказаниях ей на память немедленно являлся Красовит. Лютава невольно улыбалась, думая о нем. Она уехала, не закончив состязание. Как бы он не подумал, что она сбежала, боясь проиграть и не желая отдавать залог! Но когда она найдет своего жениха, косе своей русой больше будет не хозяйка и этого залога Красовиту не видать. А продолжить состязание Лютава хотела: у нее в запасе было еще немало повествований, сказов и песен. И мысленно она повторяла их, глядя на уползающие назад берега: с одной стороны луговина с рыжей лошадью и двумя пестрыми коровами, с другой – молодые сосны карабкаются на высокий песчаный берег. Каменистые отмели с присевшими отдохнуть дикими утками, коряги в воде, желтые кубышки на круглых темно‑зеленых листьях…
Так вот: жил на Бояне‑реке витязь, и звали его Буремир, Радиславов сын… Этот Буремир, о котором она в тот последний вечер не успела рассказать Красовиту – помешало появление Селяты со товарищи, – приходился внуком Радомиру Волкашичу.
А извилистая река все крутилась меж зеленых берегов, убегая вдаль, к сияющим облакам. Глядя на них, Лютава в который раз дивилась, как велик белый свет, гостеприимно раскрывающий объятия отважному страннику. Туда, в эти облака, и лежал ее истинный путь. К тому колодцу, что сторожат три вещие вилы, где живут души тех, кому предстоит родиться, и прядутся судьбы всех, кто ходит по земле. И чтобы попасть туда, очень высоко, ей, вероятно, придется спуститься куда‑то очень глубоко… Как всегда бывает в Нави.
Когда над небокраем повисало желтое сияние заката, а серые брюха облаков подсвечивало багряным, путники выбирали место, отходили от реки – подальше от комаров и влажной сырости, что на рассвете уже студила до костей, – разводили огонь. В городцы ночевать не заворачивали: Лютаве не хотелось рассказывать о своих приключениях. Боясь сглазу и новой неудачи, она жаждала сохранить свою поездку в тайне.
Добытую за день рыбу запекали в глине или варили в котле, добавив крупы. Поев, скоро ложились спать. Черный лес тихо шумел над головами. Но Лютава долго не спала. Так непривычно было ночевать где‑то на пути, не имея рядом брата. Она уехала на закат солнца, он – на восход. И сколько ни утешала себя Лютава, что так или иначе они еще увидятся – не пойдет же она на Дунай‑реку, не повидавшись с родичами! – было чувство, что их связь разорвана навсегда. Теперь уже бесповоротно. И если Лютомер благодаря своей лебеди уже видит впереди свет опушки, что выведет его из темного леса к людям, то она пока бредет через бурелом, тщетно отыскивая на мхах след черного волка…
Была у Лютавы еще одна забота, из‑за которой она избегала ночевок в жилых местах. Тайком просовывая руку под рубаху и щупая собственную спину, она замечала, что полоса волчьей шерсти вдоль хребта потихоньку расползается все шире. Этой бедой она поделилась только с бабой Темяной. Та сводила ее в баню, сама парила заговоренными травами, но шерсть не слезла – только заблестела.
– Уж коли леший пометил, так просто не смоешь! – покачала головой бабка. – Видать, это тебе от судьбы последняя весточка.
– К‑какая весточка?
Лютава привыкла к суровому и прихотливому нраву своей доли, но это было уж чересчур!
– Не хочет больше твой черный волк ждать. Желает в белый свет выбраться – из тех же ворот, что и весь народ. Знак тебе подает.
– Так то из ворот! – в досаде нахмурилась Лютава. – Не из спины же моей он вылезти хочет!
– А хочет он сказать: если не выйдешь замуж и не родишь, сделаешься сама волчицей. А он другую девку выберет и пометит.
– Другую? – Лютава испугалась. – Какую?