– Не знаю. Может, Лютомерову дочь, как родится.
– Ой, матушки! – Лютава схватилась за голову.
Жутко было подумать, что ее проклятье перейдет на другую девушку – ту, которая еще не родилась, даже не зачата! И новая дочь рода через двенадцать лет уйдет жить в лес, будет всю свою юность искать жениха, чтобы выполнить волю упрямого духа‑покровителя. И проклинать свою тетку Лютаву, которая не справилась…
– Стало быть, будет так, – продолжала бабка Темяна. – За суженого выйдешь – спадет с тебя волчья шерсть и станешь ты вновь гладенькой да беленькой, будто яичко. Ошибешься – на свадебных снопах волчицей обернешься и в лес убежишь.
Лютава застонала. Вот что приготовила ей судьба!
И вот что ожидает того, кто против воли судьбы вздумает взять ее в жены. В самый желанный для всякого жениха миг брачного соития молодая супруга обернется волчицей, соскочит с высокого ложа из сорока ржаных снопов и умчится в лес. После этого жених, пожалуй, до самой смерти ни на одну бабу уже и не взглянет без содрогания…
Лютава гнала эти мысли прочь, чтобы не разреветься. Но порой невольно улыбалась, воображая, как поступил бы на месте этого незадачливого жениха Красовит. Испугался бы? Ведь есть такие сказания: как приходит к молодцу медведица, просит взять ее в жены. И коли молодец не сробеет, наутро находит возле себя не медведицу лютую, а девицу красную. Если она и знает молодца, который решился бы обнять зверицу, то это, пожалуй, Красовит!
В Чадославль прибыли, когда уже заканчивалась жатва. Здесь все было благополучно: первенец Милемы, которого зимой нарекали, был здоров и подрастал, Милема другой раз ходила тяжелая. Урожай выдавался хороший, боги жаловали хорошей погодой.
Водворив Честишу под покровительство Милемы и женщин ее семьи, Лютава послала за Мыслятой.
– Привезла я тебе невесту – ту самую, на кого тебе Лесава указала. Девка зрелая, в невестах уже пять лет, как раз тебе под стать. Собой хороша, приветлива. Авось теперь тоска не нападет, – улыбнулась Лютава. – Как закончите жатву, готовь свадьбу. Не успеешь оглянуться, как будет у тебя сын – бел как сыр, за ним еще один, а потом и дочка – ясная звездочка. А как впрыгнет твоя Лесава в поневу – замуж не торопи, а пришли ко мне. Я ей передам богатство, что причитается.
– Вот оно как! – Мыслята поклонился в благодарность и задорно ухмыльнулся. – А я уже бабкину избушку подновил, как ты сказала: печку переложил, пока лето, крышу мы с братьями подлатали, венцы гнилые заменили…
– Правильно. Проводи‑ка меня туда.
В Медвежий Бор они отправились только вдвоем. Лютава шла знакомой тропой через лес, по гатям через болото, оглядываясь с таким чувством, будто видит мир Яви в последний раз. Но нет. Нельзя одним прыжком вскочить в судьбу, будто девка в поневу. К свершению судьбы путь лежит долгий, и даже знание его не избавляет от труда переставлять ноги.
Мыслята и впрямь подновил избушку: на этот раз дверь удалось отворить без малейшего труда. И внутри все изменилось. Здесь и раньше было чисто прибрано, но теперь сам воздух будто ожил, вместо прежнего сумрака избушку заливал мягкий дневной свет, проникающий сквозь две открытые заволоки.
Но главное – хозяйка была уже здесь. Лесава сидела с прялкой и сразу обернулась, едва Лютава вошла.
Гостья остановилась у порога, поклонилась. Она не ожидала, что эта встреча случится так легко и скоро.
– Заходи, будь добра! – Старая ведунья кивнула ей, не отрываясь от пряжи. – Исполнила ты уговор, и я исполню. Садись.
Лютава села напротив нее. И вдруг, без особой связи с происходящим, поняла нечто важное. Не совсем без связи – обыденность этой избы, где в солнечном луче мертвая хозяйка пряла, как прядут тьмы простых баб по всему белому свету, навела ее на мысль: а ведь ехать сюда было вовсе не обязательно…
Где только она не побывала за последний год! Она поднималась в Занебесье до самого терема Зари‑Зареницы, спускалась к подземным Велесовым лугам, где спит Лада. Отыскала путь к берегу Огненной реки, где ноги ее вязли в сером прахе бесчисленных прежних поколений. В волчьем и человечьем обличье измерила долгие сумрачные тропы Нави и Яви, отыскивая след черного волка, судьбы своей. И все это время она неустанно шла к своей цели. Даже те тропы, где его не было, приближали ее к тем местам, где он был. Ибо здесь главное – идти, двигаться вперед. А движение в поиске судьбы всегда направлено в одно место – внутрь. Судьба – не где‑то. Судьба – всегда с тобой, и путь к ней – это путь внутрь себя.
– Давай вспоминать, – сказала Лесава. – Обещала я тебе путь указать к облачному колодцу, к старшей из вещих вил. Но туда нельзя человека за руку привести, только самому дойти можно. Старуха – это корень, на коем все прочие ветки, веточки и росточки растут. Ты женщиной родилась, а стало быть, род твой материнский не прерывался от самого сотворения, от первой девы, что боги из березы вызвали. У твоей матери была дочь – ты. У ее матери была дочь – Велезора. И у ее матери была дочь – бабка твоя…
– Миролада с Числомерь‑горы, – продолжила Лютава, понимая, что от нее требуется. – Дочь Вадимиры, княгини жиздрянской. Вадимира была дочерью Вратиславы…
Дерево рода распустило ветви перед ее взором – и ужаснуло своей огромностью. Это дерево раскинулось над всем миром, уходя вершиной в небеса, а корнями – в глубочайшую тьму матери сырой земли. Лютава смотрела на него сверху – ведь она пока была самым верхним листочком. Малым, слабым, трепещущим от ужаса такой высоты. Не прикрытым ничем – наедине с неоглядным небом и всеми его грозными стихиями.
Ища защиты, она смотрела вниз – скользила взглядом по ветвям под собой. Вот лист, с которого улыбается ей лицо матери – Велезоры, дочери Миролады. Саму бабку Мироладу Лютава видела только один раз, еще когда была совсем маленькой, – но поняла, что это она на листе, сидящем чуть дальше по той же ветке. Мать еще в ее детстве, как положено, рассказала Лютаве о предках, и сейчас она, вспоминая, узнавала эти лица одно за другим. У нее было более, чем у других, причин помнить свой род, и она легко могла перечислить те двенадцать женских поколений, что отделяют ее от Радомира Волкашича.
Вратислава… Ее мать Пересвета. Ее мать – Карислава.
Ветка ниже – сменилось племя. Горета… Ее мать – Косата. Ее мать – Богомила…
Это было уже близко. Ветви рода уже привели ее на Дунай‑реку, откуда вышли славянские племена. И Лютава затрепетала, поняв, кого скоро увидит. Вот‑вот ветвь ее рода сольется на общей развилке с ветвью Радомира Волкашича – и она увидит его дочь!
Вот она! Унелада подмигнула ей, потом появилась Богухвала – жена Радомира. Но Лютава успела лишь отметить, что вот здесь находится важнейший узелок ее судьбы, а поток поколения уже мчался дальше, еще глубже.
Теперь они уже сами называли свои имена – раньше Лютава ни от кого их не слышала. Перед ней сменялись лица – то старые, коричневые от солнца лет, морщинистые, а то и молодые, порой совсем юные – не каждой из ее праматерей удалось дожить до старости. Но, чуть мелькнув, будто подмигнув, юное лицо покрывалось морщинами, и эти старые лица были все похожи одно на другое. От частого повторения Лютава начала замечать в нем нечто знакомое, но не могла сообразить, где видела эти черты.
Владава… Первислава… Косара… Голубица… Божидарка… Богодана… Господара…
Она выросла на дереве княгинь и жриц, поэтому имена их указывали на власть и служение.
Володара… Прехвала… Берислава… Десимила… Семивлада… Будимира… Далибора…
Она уже спустилась достаточно низко – свет вокруг померк, ее обняли мягкие, теплые сумерки. Запахло лесным перегноем, влажной тенью под лапами старой ели, мхами на болотной тропе… Женщины этой нижней ветви были служительницами Мары – на это указывали их имена.
Карислава… Зимодарка… Вранка… Вильчана… Лютовида… Лютица…
Старые бабки приветливо кивали ей, называли свои имена – такой глубины ни один человек не может помнить! – и, будто играя с малым ребенком, перекидывали ее с рук на руки – дальше, дальше, дальше… Вспомнилось ощущение, когда в ночь Корочуна она неосторожно впрыгнула в Навь и понеслась по ледяной норе в самую глубь земли – с головокружительной неумолимой скоростью. Происходило нечто похожее – только теперь она не падала, а веселыми скачками спускалась по подставленным ладоням старух, как по ступеням. Старухи – едва различимые в полутьме, цвета земли, – стояли по обе стороны тропы, и их ладони образовывали лестницу, прочную и надежную. Так юную, едва созревшую девочку‑колосок переносят по мостику из сплетенных рук к краю зреющего ржаного поля, чтобы сорвала горсть колосьев для подношения богам… Лютава чувствовала себя той девочкой – когда‑то она исполняла этот обряд, – драгоценным сосудом юной силы созидания, бережно передаваемой надежными руками рода. И спускалась все ниже…
И вдруг сама тьма схлопнулась над ее головой – будто старухи дружно соединили ладони. Дерево скользнуло в землю, ствол перешел в корень. У Лютавы занялось сердце – она была в обиталище Старухи. Старухи‑земли. Старухи‑корня. Той Старухи – Костяной Ноги, что в подземных глубинах вечно ищет кости умерших, собирает их одну к одной, а потом простирает к ним руки и начинает петь. И кости одеваются плотью и кожей, пение ее вливает кровь в их ветвящиеся жилы – пока новый человек не сделает первый вдох, чтобы встать, поклониться Старухе и уйти из начальной тьмы в белый свет.
Она спускалась вниз по корню, и чувство близости Старухи накатывало, как тепло, как запах, как всеобъемлющее прикосновение. Еще один бесконечный миг безвременья – и она ее увидит…
– Лютава… – сказал голос впереди.
Лютава хотела ответить: да, это я!
И очутилась перед последней Старухой – дальше пути не было. Старуха сидела перед источником – ямой в черной земле, где кипели дымчатые, сумрачные струи. Лицо Старухи было тьмой.
– Лютава… – повторила она.
И тут Лютава поняла, что Старуха называет ей