иданности: Замиля была здесь не одна. Перед ней кто‑то стоял. Кому тут быть? Обычные люди не ходят на Волчий остров, а бойники живут на другом его конце – да и что им за дело до Замили?
Обдало жаром, пробрала дрожь. Да человек ли это?
– Эй! – Вершина торопливо шагнул вперед.
Пришелец обернулся, и Вершина вытаращил глаза. Голова пошла кругом. Даже в сумерках он не мог не узнать этого парня, но был настолько не готов увидеть его здесь и сейчас, что не поверил глазам. И только смотрел в это знакомое смуглое лицо, черные отросшие волосы, непривычную черную бородку на юношеских щеках, из‑за чего сын его Хвалис выглядел совсем другим человеком. Будто часть сна вдруг ворвалась в явь осеннего вечера.
– Ты… – Вершина протянул руку, но не посмел его коснуться. – Блазень… сгинь… откуда…
Но и Хвалис смотрел на него выпученными глазами, с приоткрытым ртом, застыв в изумлении.
– Т… ты откуда взялся? – Вершина все же первым пришел в себя. – Хвалис! Ты живой?
– Й‑я жи‑жи‑вой… – стуча зубами, отозвался пришелец. – А т‑ты‑и?
– Я? – Вершина в недоумении показал на себя. – Конеч… нет, – опомнился он. – Я… не живой. Здесь теперь я. На Острове.
– К‑к‑как? Ты не у‑упо‑покоен? – Хвалис все никак не мог справиться с дрожью и попятился. – Т‑ты… не лежится тебе… т‑ты м‑мести ищешь?
– Мести? – Этого Вершина не понял. – За что?
– З‑за смерть твою безвременную. П‑погубили тебя обо… ротни?
Хвалис запнулся: его поразила новая ужасная мысль. А что, если отец, умерший, как ему сказали, но очевидно не лежащий спокойно под родовым курганом, явился искать мести ему ! Или матери. Потому что не одни оборотни, но и Замиля с Хвалисом, в конце концов, виновны в том, что Вершина стал жертвой подсадного духа.
– Да никто меня не губил! Я сам… сам решил уйти.
– К‑куда?
– Да сюда! – Вершина уже почти опомнился. – На Остров! Какой из меня теперь князь, коли я под порчей был! Теперь здесь живу.
– Жи… живешь? Так ты не умер?
Хвалис тоже немного отошел от потрясения и даже сделал шаг к отцу.
– Я жи… ну… телом живой. – Вершина слегка постучал себя по груди. Называть себя полностью живым он не имел права. – Но для угрян умер я. Теперь «в дедах». Вот, жи… сидим тут с матерью, – он кивнул на Замилю, которая подняла голову и переводила взгляд с одного на другого. – А ты‑то живой, скажи мне? Откуда взялся?
Вершина подошел к Хвалису почти вплотную. Духов он и здесь видеть не научился, а сын выглядел совершенно как все живые – только таким заросшим, грязным, оборванным и исхудалым, каким Вершина никогда свое злополучное чадо не видел. И правда, будто с крады сбежал.
– Батюшка! – Хвалис переменился в лице от облегчения. – А я думал… мне сказали… что умер ты. Я из Смолянска утек. Там одна баба… добрая… воеводская жена… жалела меня. Помогла. Дала с собой кой‑чего и челнок указала где взять. Не мог я больше в неволе жить, в чужой земле. Все думал, как тут матушка моя одна? Говорят, замучили ее, ума лишили…
– Как же ты добрался?
– Ясна… ну, та баба сказала мне, когда из Смолянска по Днепру на Оку купцы поедут. Я за ними и пристал. Плыл позади, чтоб им в глаза не бросаться и их из виду не терять. На Осьму пришел за ними, а там уж челн бросил, по лесу, по их следу пошел. Дорогу разведал, другой челн в какой‑то веси увел. А дальше уже знай греби вниз по Угре. Так и добрался.
– Сынок! – Вершина перевел дух и обнял его. – Живой! Слава чурам! А я только о тебе и думал! Как там, думаю, соколик мой…
– И ты жив, батюшка, слава чурам! Матушка! – Хвалис повернулся к Замиле. – Что она… узнает меня?
Вершина вздохнул.
– Да не сказать чтобы она кого узнавала… А гляди‑ка! Вроде ожила немного!
Он сам удивился: Замиля, прежде ко всему безучастная, сейчас сидела прямо, глядела в лицо то мужу, то сыну. Узнавания и радости на ее лице не было, но было некое внимание.
– Матушка! Взгляни на меня! – Хвалис опустился на колени перед бревном, где она сидела. – Я с тобой. Неужели не узнаешь? Может, мы тебя еще исцелим. Мне Ясна один корешок дала – хороший корешок, сильный. Говорит, от духов обороняет. Может, поможет тебе?
Он снял с шеи какой‑то маленький мешочек на ремешке и надел его на шею Замили.
Она вдруг вскрикнула и вцепилась в его руки. От этого пронзительного вопля и ее резкого движения Вершина невольно отшатнулся; Хвалис дернулся и упал на спину.
Перед глазами его вспыхнуло черное пламя, все тело охватил неистовый жар. Хвалис закричал, чувствуя давящую тяжесть: это повалилась на него Замиля, но он сейчас ничего вокруг себя не видел. Черное пламя разливалось по жилам, кожа как будто лопалась и тут же срасталась вновь, кости ходили ходуном, точно избу разносят по бревнышку и собирают нечто новое…
– Да что с тобой? – Вершина, взяв себя в руки, кинулся к жене, попытался ее поднять.
Она оказалась такой тяжелой, что он едва смог стащить ее с упавшего Хвалиса и опустил тут же на траву.
– Сынок! – Вершина взял Хвалиса за руку, но тот высвободился.
Кричать он уже перестал и лишь молча глядел в темнеющее небо.
Потом сел. Вершина смотрел на него, уже догадываясь, что произошло. Перевел взгляд на Замилю: она так и лежала, как он ее оставил, не шелохнулась даже.
Страшное подозрение заполнило душу. Переведя тревожный взгляд с парня на женщину, Вершина дрожащей рукой взял ее запястье, пощупал жилку. Ничего не нашел. Хвалис сидел неподвижно, глядя перед собой и не замечая, как рядом отец хлопочет над телом матери.
У Вершины так стучали зубы, что он не мог подобрать нижнюю челюсть.
– Т‑ты… – как недавно сын, он пытался обратиться к Хвалису и не мог.
Ибо не знал, к кому теперь обращается.
А тот медленно встал. Его шатало, как деревце под ветром. Он протянул руку, коснулся черных, с сильной проседью волос Замили под соскользнувшим платком. На его лице отразилось мучительное усилие, будто он пытался понять, кто перед ним.
– Сы… – заикнулся было Вершина, но прикрыл рот рукой.
Он все понял. Это не был его сын. Больше не был…
Бабка Темяна вернулась, когда было уже светло, а над Угрой висела плотная пелена тумана. Вершина, более прежнего за эту ночь постаревший и поникший, сидел перед избой один. Ему было не под силу поднять и принести тело Замили, к тому же он был совершенно разбит.
– Он ушел, – пробормотал Вершина, когда мать окликнула его и подошла.
Совершенно седой, с глубокими морщинами и запавшими глазами, он выглядел ровесником своей старой, но еще бодрой матери.
– Кто?
– Хвалис… ну… тот…
Темяна принюхалась. Обостренное чутье старой опытной волхвы улавливало в воздухе след. Нехороший такой след.
С трудом поднявшись, Вершина махнул рукой, призывая за собой, и повел ее на поляну.
Тело Замили так и лежало возле бревна: у Вершины хватило сил только перевернуть его на спину и выпрямить, пока не окоченело. Опустив веки своей злосчастной подруги, он покрыл ее лицо платком.
– От оно что! – Темяна сразу поняла, что случилось.
Дух выскочил из несчастной, а немолодое тело не вынесло такого потрясения.
– Но куда ж он делся? – Темяна в тревоге огляделась.
– Хв… Хвалис…
С трудом, подбирая каждое слово, потрясенный Вершина рассказал ей о внезапном появлении сына.
– И он ушел…
Ушел, не сказав отцу ни слова на прощание. Не взглянув более на тело матери. Тому, что вел теперь Хвалиса, не было дела до отцов и матерей, тем более мертвых. В этих двух телах он уже посидел, уже взял лучшее, что они имели, и хотел другого – помоложе и посильнее.
Но дух недаром провел время в этих двух телах. Он не просто сгрыз их жизненные силы – окрепнув и повзрослев, серый питомец давно погибшей ведьмы Галицы кое‑чему научился. Понял, что если задавить человека совсем, скоро тот станет непригоден. Лучше оставить ему немного свободы и сознания – чтобы сам заботился о себе. Но столько, чтобы не понимал, чью волю исполняет.
Темяне было ясно: за беглецом уж не угнаться. Сейчас ничего нельзя было сделать: только сходить за бойниками, чтобы парни перенесли тело и приготовили краду для Замили.
– Она не хотела краду… – пробормотал Вершина. – Говорила, у нее на родине не жгут покойников. Просила меня когда‑то, чтобы не жгли…
– А ты сам‑то не боишься? – Темяна уперла руку в бок. – А ну как вставать станет? Я тут одна осталась, у меня молодой волчицы больше нет, чтобы упырей стеречь. Да уж! – Она усмехнулась и потрепала Вершину по плечу. – Погрусти, сынок, да и к сто́роне. Один ушел, другой пришел – как водится. Скоро у тебя внучок прибудет. Сводила я в баню нашу молодую – гладенькая она опять, чистенькая, как яичко.
– А! – вспомнил Вершина. – Лютава! Как она?
– Все ладно. Говорю же – гладенькая опять… а, ты не знаешь. Ну и не надо.
– А что… муж ее?
– А муж ничего и не приметил! – Темяна захохотала. – Не до того ему было, чтоб ей на спину под сорочку заглядывать.
Вершина не понял, при чем здесь спина и сорочка, но отчасти успокоился: хоть у дочери свадьба сошла хорошо.
– Решили они с Лютом, что не поедет Лютава с мужем в Смолянск, – рассказывала Темяна. – Поживет пока в Ратиславле, а как отстроятся они в городце, сразу туда поедет с хозяйством. Может, на другое лето уже. Толковали, как городец назвать: дескать, у голяди он звался Ильганом, а теперь хозяева новые, надо и имя новое, чтобы велсы старые больше туда дороги не нашли. А Лютава говорит: назовем, дескать, Солонь‑городец. Ведь и году не пройдет, как поедет туда жить и править могучий витязь Радомир!
Старуха смеялась, воображая этого витязя. Ей же, дадут Рожаницы, и принимать его на Ярилины дни грядущей весны.
– Так я и жду: будет ему от роду три дня, а он уж скажет своей матушке: не пеленай меня во пелену шелковую, а пеленай меня в крепку бронь булатную, – со смехом пропела Темяна, будто кощуну. – На буйну голову клади злат шелом, во праву руку палицу, тяжку палицу дубовую! И вот тут‑то задрожит земля сырая, сине море сотрясется, царство Греческое всколебается – вновь идет к нему могуч витязь Радомир Красовитович!