— Любовь... Мне страшно... А мои родители... — Мрачная тень Клары, подхваченная ветром, заплясала на стене. Это были тонкие, как живые, занавески на окне. — Что скажут они?
— Вот уж нашла из-за кого переживать. Родители — сами по себе, а ты — сама по себе.
— А кулон... Зачем ты купил его? Вложил деньги?
— Нет, это мой свадебный подарок, как и те штуки из платины.
— А почему мы ездили в магазин ночью? Разве нельзя было подождать до утра?
— Значит, нельзя, — уклончиво ответил он. — Хозяин знает меня, я покупал у него запонки, часы и просто камни. Деньги — ведь это бумага. А камни — они, как говорится, и в Африке камни. Тот кулон, что я подарил тебе, уникален. Я как-нибудь в другой раз расскажу об этом бриллианте. Ты заметила, что он необыкновенного цвета?
Но Рите этот разговор уже наскучил. Кроме того, ее зазнобило.
— Укрой меня, пожалуйста, что-то мне стало холодно... — Ей показалось, что спальня начала опрокидываться вместе с коврами, подушками и занавесками...
— Спи... Завтра сходишь к Оскару и поговоришь. Если хочешь, я подожду на лестнице. А то вдруг он тебя зарежет...
Но Рита его уже не слышала — она спала.
Визит гиены
Он ожидал увидеть на пороге кого угодно, даже Клару, каким-то невероятным образом узнавшую об исчезновении ее дочери и собирающуюся потребовать у зятя объяснений (еще один кошмарный сон!), но только не Леню Ащепкова. Как гиена бежит на запах падали, так и он появился на запах разложившейся семьи. Прошло два дня, а Рита так и не позвонила.
Свежий, розовый, в новом костюме, благоухающий как яблочный пирог с корицей, Ащепков, едва увидев Оскара, бросился к нему чуть ли не с соболезнованиями, схватил за рукава и принялся трясти:
— Оскар, только не надо ничего говорить, я все знаю.
— Что именно? — на всякий случай проговорил тяжко болевший с похмелья Арама. — И не тряси меня, и так худо...
— А вот пить нельзя! — трезвый, здоровый и румяный Леня поднял вверх указательный палец. — Поверь, дружище, они этого не стоят.
Под «они», стало быть, подразумевались женщины. И в первую голову, конечно, сбежавшая от мужа неверная Рита.
— Выпьешь?
— Говорю же: пить — это все равно что расписываться в собственной слабости. Ба-а... — Он по-гитлеровски успел слегка похлопать Араму по черной от волос щеке. — Да ты к тому же еще и не брит, и не умыт, да от тебя разит, как от...
— Хватит, зачем пришел? — И Оскар, внезапно сообразив, какому только что подвергся унижению, побледнев, собрал последние силы и, накинувшись на гостя, схватил его за грудки и прижал к вешалке, вдавив его в висящие плащи и дождевики: — Говори, мерзавец, ты знал? Ты что-нибудь знал о них?
— Я? Да помилуй Бог, Оскар! Я ничего не знал, да ничего и не было, хотя Амфиарай давно положил глаз на твою жену. Он был у нас дома несколько раз, видел альбомы, я крутил ему любительский видеофильм, где вы были с Ритой. Он сразу выделил ее из всех, сказал, что красивая женщина. Вот и все!!!
— И все? И больше ничего не говорил? Или, может, ты ему что-то доложил? Или познакомил их раньше?
— Оскар, успокойся и отпусти меня. Задушишь! Уф... Вот дурак! Все-все, молчу... — почувствовав свободу, он даже отбежал от Оскара и спрятался за дверь. — Я виноват, конечно, что пригласил в дом человека, которого практически не знаю, но ведь у него столько денег, что тебе и не снилось! И я уже почти уговорил его вложить в тебя... Разве мог я тогда подумать, что все так закончится? Да когда я увидел из окна, как они вдвоем садятся в его машину... Вот негодяй! Вот мерзавец!
Леня осторожно вышел из своего укрытия и теперь стоял, привалившись к стене и тяжело дыша, скороговоркой выдавая ему все, что только знал об Амфиарае.
— Он то ли грек, то ли ассириец, хрен его знает. Я продавал ему твои пузырьки, он брал не торгуясь и помногу. Я еще, грешным делом, подумал тогда, уж не обкалывает ли он баб. Потому что однажды нечаянно подслушал его телефонный разговор, и мне показалось, что он имеет отношение к порнофильмам. Ну, знаешь, обкалывают девушек, запускают к ним мужиков, тоже обкуренных или обколотых, я не знаю, а потом те такое вытворяют... И все это снимается на пленку и потом продается за бешеные бабки.
Оскар застонал.
— Это хорошо, что ты пришел, — начал он тихо, медленно двигаясь в сторону побелевшего от страха Лени, — это очень даже хорошо, что ты пришел...
— Ты это, того... Ты сейчас ничего не соображаешь и, вместо того чтобы думать, как спасать свою жену, собираешься бить ни в чем не повинного человека, меня, — своего друга! Ты разве еще не понял, что твоя жена ушла с ним сама, по своей воле. Вот и делай вывод, старый пень!
Он говорил так быстро, что Арама едва понимал его.
— Спрашиваю последний раз: ты знаешь, где она?
— Откуда же мне знать?
— Тогда выкладывай, где познакомился с этим греком, что о нем известно. Адрес, телефон...
— Адреса не знаю, а телефон вот, пожалуйста... — И Леня, словно заранее зная, что у него будут спрашивать номер телефона Амфиарая, четко, без запинки назвал совершенно немыслимое количество цифр. — Хочешь ему позвонить? Пожалуйста, я даже сам могу набрать номер. Вот только о чем вы будете говорить? О том, чтобы тот вернул тебе сбежавшую жену? Подумай...
До прихода Лени телефон Амфиарая представлялся Оскару тайной за семью печатями, и вдруг теперь, когда номер стал известен и стоило только набрать его, он вдруг растерялся. А что, если эта греческая сволочь спокойно отзовется и даже сама предложит ему поговорить с Ритой? Как будет тогда вести себя Оскар? О чем говорить?
— Все равно. Звони, — решился он. — Так я хотя бы узнаю, здорова ли она. А там... пусть сама решает. Она же не маленькая девочка, чтобы ее можно было привести за руку, отшлепать и поставить в угол.
И Леня позвонил, но никто так и не ответил.
— Раз так, значит, надо сообщить в милицию. Пусть она ушла от меня, пусть бросила, все равно я не успокоюсь до тех пор, пока не услышу ее голос или не увижу ее собственными глазами. А уж после того, что ты мне рассказал про этого парня, тем более...
— Постой, не спеши. — Леня ласково, как женщина, положил ему руку на плечо и насильно, манерно и даже как-то театрально усадил в кресло. — Послушай меня внимательно. Я ведь, собственно, затем и пришел, чтобы кое-что предложить тебе. У меня есть один человечек, имя назвать не могу, который мог бы помочь тебе разыскать Риту. Он, конечно, дорого берет, но зато работу выполняет... — И Леня с чувством, изящно поцеловал свою щепоть, лепестками ядовитого плотоядного цветка растопырив пальцы. — Мало того, что он узнает адрес, где находится клетка, в которой сидит птичка, но еще и сделает снимки специальной техникой. Может по желанию клиента и записать разговор на большом расстоянии... Если хочешь, могу посодействовать.
— Леня, какая же ты все-таки свинья. Сколько?
— Для начала две штуки, а потом, когда появятся снимки, еще столько же. Амфиарай — таинственная фигура, его в Москве почти никто не знает, а потому работа будет сложная, кропотливая.
— И твои десять процентов, скотина? Хочешь поживиться на чужом несчастье?
— О чем ты говоришь, Арама? Проценты. Нет, вы только посмотрите на этого несчастного брошенного мужа! Неужели тебе все равно, что делают где-то там с твоей Ритой? А что, если на самом деле фильм снимают? Ты время не тяни, лучше соглашайся. У тебя на раздумье всего пять минут. Я же деловой человек...
— Не понял...
— Он там, внизу, в машине ждет. И вообще, старик, две штуки — в наше-то время — это еще по-божески.
— Когда-нибудь, Леня, тебе башку...
— Вот только не надо угроз. — Леня вытянул руки и занял оборонительную позицию. — Каждый живет так, как может. Я свожу людей, делаю полезное дело и получаю за это деньги. Чем не бизнес, не понимаю... Ты — извлекаешь свои деньги... не буду даже называть это священное... Так что все, доставай свои денежки и спускайся вниз, я тебя там подожду. Только без глупостей, я имею в виду милицию. Иначе все испортишь.
Друзья по несчастью
Она вот уже неделю не появлялась во дворе дома, и доктор Арама выходил из подъезда один. Саше, устраивая наблюдательный пост возле окна, пришлось даже развернуть свой письменный стол с компьютером перпендикулярно подоконнику, чтобы весь двор был у него как на ладони. Зная примерное время, когда Рита отправлялась по хозяйственным делам (Саша уже успел выучить наизусть ее маршрут: магазины, рынки, аптеки...), он словно прилипал к окну и до рези в глазах всматривался в прямоугольный козырек подъезда, обрамленный, будто портретами в белых рамках, окнами первого этажа со всей прилегающей к этому центральному объекту местностью, включающей в себя посаженные как попало липы, тополя и кусты сирени, серую асфальтовую площадку и невзрачный слепой уличный фонарь. Иногда в появлявшейся в поле его зрения женщине он явственно видел Риту и даже угадывал ее походку, но спустя несколько мгновений понимал, что это самый настоящий обман зрения, и только лишний раз убеждался в том, что человек — удивительное существо, склонное к самообману и которое всякий раз видит то, что хочет...
Между тем версии исчезновения Риты, одна чудовищнее другой, бродили в голове как привидения. «А ведь она могла умереть... Скоропостижно. Но, с другой стороны, если бы она умерла, то ее бы хоронили и весь бы подъезд собрался, чтобы поглазеть на это пышное, торжественное и, главное, бесплатное зрелище. Нет, значит, она не умерла. Но тогда куда же она могла деться? Разве что доктор Арама убил свою жену? А труп закопал, как водится, в лесу».
Рисуя страшные картины зверского убийства Маргариты, Саша стал находить в этом какое-то щемяще-сладостное, сродни мазохистскому, наслаждение. Но это скоро прошло, и тогда другая мысль овладела им. «Рита заболела, и доктор на своей машине ездит ее навещать в больницу, возит цветы и фрукты». И хотя ни того, ни другого Саша не видел в руках своего, ставшего в одночасье одиноким и несчастным, соперника, все равно, Оскар мог купить все это по дороге в больницу. И тогда Саша решил во что бы то ни стало выяснить, где именно находится его возлюбленная, с тем чтобы самому купить ей букет роз и принести в больницу. Представляя, как его, с огромным букетом, пропускают в палату, где лежит обложенная подушками и изнуренная капельницами Маргарита, он весь покрывался испариной, до того нежной и трогательной казалась ему эта необыкновенно красивая и страшно несчастная в браке (Саша в этом никогда не сомневался) женщина.