Гораций Халдас отрекомендовал ей Теда Силву как виртуоза своего дела. Она не поскупилась на взнос обществу Eх-voto. Дело провалено – за десять дней до начала разбирательства! Если этот Силва умен – а он как минимум не дурак, – то не повторит попытки, пока не пройдет достаточно времени. Два несчастных случая, даже очень чисто подстроенных, перестают быть случайными, тут даже самый тупой коп засомневается.
Значит, эта мерзавка придет в суд.
25Сражение
14 сентября 1964
Суд в Фогги-Боттом, Вашингтон
– Представьте себе скалу, господин председатель, белую стену высотой шестьдесят метров, ощетинившуюся пулеметами, самую неприступную из рукотворных крепостей. Вот это и нужно было штурмовать!
Тедди Баур разливался соловьем. Публика, на одну половину состоявшая из бывших рейнджеров, а на другую – из родственников и друзей Лаки Мэрри, была зачарована его ораторским искусством. Он не спеша воссоздавал атмосферу и устанавливал декорации, стараясь оправдать репутацию художника слова.
Процесс проходил в одном из безвкусных, чуточку аляповатых залов со стенами, обшитыми деревянными панелями, и американскими флагами, – такие залы хорошо знакомы телезрителям всего мира по сериалам о юристах и полицейских. Робин Легри, адвокат миссис Арлингтон, нервничал. Вернее, выглядел нервничающим. Тридцать лет адвокатского стажа не избавили Легри от невротических привычек: он грыз ногти, карандаши, ручки и даже жевал бумажные шарики. Сконцентрироваться адвокат мог только таким способом, хотя знал, что окружающие это замечают, и обращался за помощью к специалистам, но те лишь пожимали плечами: тик, неконтролируемые движения. Выступая в суде, Легри ценой невероятных усилий заставлял себя не мельтешить руками – и превращался в посредственность, ибо рассеянный адвокат уже не адвокат. Он плюнул на приличия и стал одним из самых дорогих и уважаемых вашингтонских мэтров. Когда Робин Легри брал слово, никто не смотрел на его руки.
Он почти сгрыз колпачок роскошного фломастера фирмы Waterman, который дочь подарила ему месяц назад. Родные легко решали проблему новогодних подарков – преподносили ручки или фломастеры, зная, что не промахнутся. Однажды, правда, кто-то купил дорогущую самописку, и Легри не оценил вкуса чернил. Он расплющил колпачок зубами, взглянул исподлобья на зал и сказал себе, что его мания ничем не хуже курения, а обходится дешевле, так что нечего смеяться.
Сейчас Робин Легри был не слишком сосредоточен. Тедди Баур повторял ту же историю, которую до него рассказали пятнадцать свидетелей, да к тому же углубился в описание пейзажа. Художник, черт бы его побрал.
Двадцать три свидетеля, больше истцы собрать не смогли. И каждый следующий повторял предыдущего, и каждый искренний монолог подтверждал запущенный истицей слух. Впрочем, это ничего не меняет, ибо даже тысяча свидетелей, «слышавших слух», не способны доказать, что версия – не фарс, не шутка, не блеф и не клевета. Тем более слух двадцатилетней давности. Не осталось ни живых участников события, ни письменных свидетельств.
Разбирательство пройдет спокойно, решил Легри, прикидывая, как бы половчее раскусить фломастер и не испачкаться до выступления.
Небольшой зал суда был битком набит зрителями, и почти все сочувствовали «делу Лаки». Эмилия Арлингтон обошлась без рекламы, так что даже родственники не были в курсе и не получили приглашения войти в команду поддержки. Сенаторша рассчитывала закончить дело быстро и без лишнего шума.
Сидевшие в зале рейнджеры хотели вспомнить героическую молодость. Жители Личфилда, родители Лаки, дяди и кузены, местные торговцы, друзья, все, кто знал его в юности, облачившись в воскресные костюмы, прибыли в Вашингтон, чтобы защитить честь местного героя и дать бой этой сенаторше, которая якобы ратует за права крестьян. Почему бы не утереть нос политикам из Капитолия и Белого дома, которым нет дела до маленьких людей? Эмилия Арлингтон задолжала не только Лаки, она представляет правящий класс, а тот много чего должен скотоводам западных штатов, мелким торговцам и пенсионерам Личфилда, лишенным государством общественного транспорта, достойного цивилизованной страны.
Короче говоря, публика в зале суда была настроена крайне враждебно. Робину Легри подобная атмосфера даже нравилась, она позволит ему напустить туману, навязать идею «необоснованного требования». Старый юридический волк судья Картерон не позволит эмоциональной, но очень наивной публике запугать себя.
Истица Алиса Куин была хороша собой и благородна в своем горе. Ни намека на истеричность, полная сосредоточенность и решимость идти до конца. Впечатляет, особенно если учесть, что прошло двадцать лет. Вдова отлично сохранилась и напоминала героиню романа. Ее манеры, сдержанность и немногословие были гораздо опасней и убедительней сотни шумных болельщиков и двадцати трех свидетелей.
Робин понимал, что восхищается Алисой в том числе из-за ее профессии. Она преподает французский. А у него как-никак французская фамилия – Легри. На самом деле его настоящее имя Робин Грей, но оно всегда казалось ему чудовищно банальным. Как-то раз он смотрел канадский фильм, в котором одну из ролей играл артист Ясент Легри, и решил, что это звучит намного лучше. Деньги помогли устранить проблему.
Двадцать третий – и последний – свидетель Барри Монро поэтом не был.
– Знаете, ваша честь, понять, каково тянуть номер из каски, может только тот, кто это пережил. Я буду помнить всю мою сучью жизнь, могу и сейчас назвать очередь каждого. Оскар Арлингтон – номер четыре, Лаки Мэрри – номер сто сорок восемь. Тут уж не схитришь.
Ошибаешься, парень, теперь и мы представляем, как все было, подумал Робин Легри. Выслушаешь историю двадцать три раза подряд – решишь, что видел все собственными глазами.
Адвокат понимал, что рейнджеры явились в суд не только как свидетели – они хотели послушать друг друга, вспомнить молодость, изгнать демонов былых времен, избавиться от кошмаров. Это не суд, а огромная, групповая кушетка психоаналитика.
Робин Легри дождался окончания рассказа, сунул в карман останки фломастера и встал:
– Могу я задать вам несколько вопросов, господин Монро?
– Конечно…
– Среди двадцати трех заслушанных нами свидетелей не было ни одного сержанта. Это случайность?
– Да вы что! Никто не был в курсе насчет обмена, иначе такое бы устроили… Оскар предложил втихаря!
– Втихаря? Не понимаю… Вы уверены, что предложение действительно имело место? Как именно Оскар Арлингтон представил дело?
– Ну, он был чуток не в себе – от страха, как я, как все, кто вытащил первые номера. Обхватил голову руками и сказал: «Продам проклятую четверку любому с дальним номером по десять тысяч долларов за единицу!»
– Прямо так и сказал?
– Двадцать лет прошло, но я уверен.
– А Оскар Арлингтон не использовал сослагательное наклонение?
– Чего-чего?
– Может, он сказал что-то вроде: «Как бы я хотел вытащить не четверку, а другой номер, состояние бы за это отдал!»
– Вообще-то да, а что, есть разница?
Робин Легри с сокрушенным видом покачал головой.
Барри Монро, сообразивший, что им манипулируют, пошел в атаку:
– Ну, я-то был там и хоть и не помню точные слова Арлингтона, но знаю, что он сделал предложение – прямое и ясное! Все мы так его поняли.
– Да-да, конечно. Но что, если Оскар произнес эти слова без всякой задней мысли, просто вырвалось у него, от страха и отчаяния? Трудно поставить под сомнение честность человека – тем более покойного, – руководствуясь чужими интерпретациями его слов и очень приблизительными воспоминаниями. Никто в отряде не любил Оскара – это заявили все свидетели, прямо или в завуалированной форме, товарищи считали его скрягой, потому и интерпретировали так его высказывание. А ведь это могло означать, что человек покорился судьбе! Все свидетели высказались примерно одинаково. В группе людей, тем более в группе мужчин, и уж тем более в группе мужчин, отправляющихся на войну, всегда есть лидеры. И козел отпущения, от которого остальные отстраняются, обвиняют его во всех грехах и навешивают ярлыки всех пороков – реальных, предполагаемых и вымышленных. Нет ничего лучше козла отпущения, если хочешь сплотить сообщество.
– Арлингтон не был козлом отпущения, нет, господин адвокат! – запротестовал Монро. – Он сдрейфил и был готов на все ради спасения своей шкуры.
– Благодарю вас.
Все оставшееся время до конца заседания повторялись одни и те же аргументы и свидетельства. Дело забуксовало.
Час спустя Легри встал, чтобы произнести заключительную речь. Процесс оказался лакомым кусочком: действующие лица воодушевленно и в деталях вспоминали ледяное море и туман, свист пуль, хороших и плохих парней, погибших героев. Сильные чувства – и ничего конкретного, ни одного стоящего доказательства, которое позволило бы вынести решение в пользу истицы.
Обращаясь к суду, Легри снова, но вскользь, помянул козла отпущения (не будем недооценивать судью Картерона), согласился с противной стороной в том, что обмен имел место, то есть Оскар и Лаки поменялись очередью, было бы глупо утверждать обратное – вряд ли целый отряд стал жертвой галлюцинации на тему жеребьевки.
– Итак, они поменялись. Но на какой основе? Зачем? Какую цену назначили? Точно нам ничего не известно. Лаки Мэрри утверждал, что продал свой № 148 за 1 миллион 440 тысяч долларов. Он один это говорил, только он! Никто из присутствующих здесь свидетелей не читал и даже не видел пресловутый договор. Свидетели повторяют слова Лаки, но ни один экземпляр документа не был предъявлен суду, не выступил ни один из двух официальных хранителей заветной бумаги.
У нас осталась единственная возможность: положить на одну чашу весов слова Лаки Мэрри, а на другую – слова Оскара Арлингтона. Лаки Мэрри утверждал, что обменял свою очередь на 1 миллион 440 тысяч долларов. Оскар Арлингтон ничего не говорил, но платить не стал, из чего следует, что они по-разному понимали сущность сделки. Один из них солгал. Оба мертвы. У нас нет причин верить скорее одному, чем другому. Так где выход? Бросить монетку? Положиться на орла и решку и осудить Оскара Арлингтона вместе со всей семьей Арлингтон? Разве американская юстиция отказалась от принципа презумпции невиновности?