— А обо мне что-нибудь рассказал?
— О тебе я и так все знаю. Да, как там Катя?
— Поправляется. Сейчас в реабилитационном центре, мы с Олей ее навещаем. Думаю, скоро выйдет. Я ей уже кое-что из одежды приготовила. Словом, мы ее не оставим. Она же здесь совсем одна.
— А Оля твоя как?
— С подругой в тайгу отправилась.
— Куда?
— В Сибирь. Подруга — писательница, книгу пишет. Поехала за впечатлениями, а Оля с ней.
— Далековато их занесло, — заметил Матвей. — Ладно, бывай, Александра. Рад был тебя повидать.
— И я рада.
Мы обнялись на прощание, Матвей уехал, а я еще долго смотрела ему вслед и тихонько вытирала слезы. Я чувствовала тогда огромное облегчение, мне даже показалось, что я окончательно освободилась от своих страхов.
Домой я вернулась в приподнятом настроении. Надо же, какое странное слово «дом»! Мы произносим его в мыслях даже тогда, когда речь идет о чужом доме, в котором мы прижились, где нам хорошо и спокойно.
Я постучала в кабинета к Караваеву.
— Как дела, Сергей Иванович? Получилось купить билеты?
И уткнулась в его суровый взгляд.
— Кто такая Валентина Юдина?
— Подруга моей Оли.
До меня только сейчас дошло, что я подсунула ему данные паспорта его знакомой. Той самой знакомой, вокруг которой мы с Олей устроили эту чертову пляску и на шею которой набросили петлю. Как я могла такое допустить?
Караваев не дурак, он знает, что я работала у Комаровского, а потому могла знать — подсмотреть, вызнать, порыться в бумагах, — что понадобилось Караваеву в его конторе. Валентина Юдина — единственная наследница всего его состояния. И вдруг близкая подруга моей дочери.
— А что такое?
Нужно было как-то выходить из положения.
— Где она сейчас, говоришь, в Кемерове? Что она там забыла?
— Да откуда мне знать? Она вроде книгу пишет о Сибири. Или сестру там ищет.
— А как твоя дочь с ней познакомилась?
— В кафе. На Валю набросился какой-то маньяк. Оля тоже там была. Не могу сказать, что моя Оля ее спасла, чего не было, того не было, но потом, когда этот парень ушел, она успокаивала Валю. А почему вас это интересует? Она что, ваша знакомая?
— Что же было дальше?
Врать было трудно, особенно выдерживать этот его взгляд.
— Этот урод проследил за Валей до самого дома и снова набросился на нее. Уж не знаю, чем там закончилось, но Валентина решила сменить место жительства. Какая-то ее знакомая разрешила ей пожить в своей квартире на Цветном бульваре. Валя позвала с собой мою Олю, они стали жить вместе. Вот и вся история.
— И теперь они обе в Кемерове?
— Да. Если вы купили им билеты, значит, скоро вернутся.
— Все в порядке. Можешь позвонить своей Оле и сказать, что билеты куплены. Сейчас я их распечатаю, продиктуешь ей всю информацию. Хотя постой, мы можем прямо сейчас связаться с ними по скайпу. Ты знаешь ее скайп?
— Знаю, но не умею пользоваться, — в растерянности призналась я. — Да и Оля не очень любит этот скайп, считает, что это что-то вроде контроля, понимаете?
— Но телефон Валентины ты знаешь? Я мог бы поискать ее в вайбере.
Я не поняла ничего из того, что он сказал, но телефон Вали дала. Пускай сообщит, что взял билеты, может, это и правда к лучшему. В любом случае я должна была вести себя естественно, как если бы понятия не имела, что связывает Караваева с Валентиной. Ни за что нельзя вызвать подозрение! Если бы я отказалась дать телефон Вали, это выглядело бы неестественно. А где гарантия, что ему этот номер без меня неизвестен? Он ведь тоже играет в какую-то свою игру.
Самым трудным было сохранить, что называется, хорошую мину при плохой игре. Мне показалось, что и Сергей Иванович озабочен тем же. Получив заветный номер, он ни слова не сказал и заперся в своем кабинете.
Сколько можно ломать голову над тем, что их связывает? Роман? Этот вариант был, конечно, самым правдоподобным. Хотя если учесть разницу в возрасте, он вполне мог быть и ее отцом. Но если это так, зачем писать завещание? Она и так унаследует все деньги на законных основаниях. Хорошо, допустим даже, что она его внебрачная дочь. Все равно, с анализом ДНК она с легкостью докажет родство. Что же, получается, она не знает, кто ее настоящий отец, все дело в этом? А если не знает, где гарантия, что узнала бы, не будь завещания?
Я уже успела пожалеть, что устроилась на работу именно к Караваеву, к человеку, который имел самое прямое отношение к моему плану. Это все моя жадность, ей-богу. Могла бы себе тихо мыть полы в конторе у Комаровского и дожидаться дня, когда мой план сработает. Но захотелось и место хорошее получить, и в богатом доме на всем готовом пожить. И вообще быть в курсе всего, что там происходит.
Иногда мне кажется, что во мне сидит еще одна женщина, точнее баба, грубая и злая тетка, которая мечтает о чужом наследстве и ждет смерти богатенького Сергея Ивановича. А где-то рядом, под сердцем, притаилась настоящая Саша — она потихоньку делает Караваеву массаж и желает ему выздоровления. Когда-нибудь та грубая тетка свернет шею мягкой и доброй Саше. И что тогда делать?
Еще я волновалась, думая о предстоящем разговоре с Олей. Как она воспримет историю, в которую я ее втянула? Простит ли меня, когда узнает, что я заставила ее подружиться с Валентиной, а потом жестоко предать ее, оставить, разорить? Но что такое эта их дружба по сравнению с настоящей жизнью и ее бедами? Разве ради собственного благополучия нельзя переступить через дружбу, всего один раз, чтобы потом твои дети и внуки жили счастливо? Люди и не через такое переступают.
Мягкая Саша перевернулась где-то под сердцем и всхлипнула: нет, не простит тебя Оля, станет презирать, бросит, и тогда некому будет строить эту самую счастливую жизнь. Ты останешься одна, и дочь до конца твоих дней будет считать тебя преступницей.
Только где же преступление, если Сергей Иванович жив и, слава богу, здоров? Причем здоров во многом благодаря мне! Тогда за что же меня презирать?
Я заправила салат маслом и села у окна — подумать, помечтать, поплакать.
Валентина
Можно было, конечно, постучать в дверь номера, где остановился этот мой зять, и поговорить с ним. Но я не знала, действительно ли он муж Ани, не говоря уже о том, что не было никакой гарантии, что они до сих пор вместе. Вдобавок ко всему я отлично знала свойство своего зрения видеть что хочется и кого хочется даже тогда, когда ничего этого в реальности нет. Выходит, я приехала сюда найти хотя бы след сестры, а поскольку пока ничего не обнаружила и уже завтра мы собирались уезжать, ничего не оставалось, как узнать в новом человеке моего зятя. Да еще зятя, которого я никогда вживую не видела!
Но кем бы он ни был, ясно, что он прибыл сюда явно по делам. Это давало некоторую надежду, что вскоре он покинет номер и отправится за тем, ради чего приехал.
Я решила проследить за ним. Занятие трудное и опасное — это же не Москва, где можно затеряться в толпе, а малолюдная деревня. Идти за ним я не могла: ему стоило только обернуться, как он бы меня заметил. Кто знает, если он действительно мой зять, тогда вполне может меня узнать. Уверена, в нашей питерской квартире найдется альбом, и не один, с семейными фотографиями. И у Ани в компьютере наверняка имеются мои фото.
Надеяться, что он, узнав меня, кинется навстречу с криком «Наконец-то, вот и Валечка!», не приходилось. Поэтому я просто затаилась за кустами рядом с гостиницей, откуда просматривалась вся улица, уходящая вниз, к лесу. Я нисколько не была удивлена, когда поняла, куда именно он направляется. В этой деревне было всего одно место, которое могло заинтересовать приезжих вроде нас с Олей или этого парня, — дом Анисимовича.
Но мы с Олей были здесь людьми новыми. А вот он, судя по тому, что принадлежит к числу постоянных гостей отеля, точно знает, зачем приехал. Никакого сомнения: он, как и мы, интересуется тисульской покойницей, которую дед Анисимович показывает втихаря за пару тысяч рублей. Не исключено, что он знает и о существовании пещеры с саркофагом.
Что ж, развлекаться, так по полной программе. Во двор старика я вошла минут через пять после зятя. Долго стояла на крыльце, прислушивалась к голосам и вычисляла, откуда они доносятся, чтобы проникнуть в дом, когда момент окажется подходящим. Перекрестившись скорее от страха, чем в надежде на божескую помощь, я тихонько приоткрыла дверь и не дыша вошла в сени. В нос ударил запах старого дерева и скипидара. Так пахнет в провинциальных краеведческих музеях или в таких вот старых деревянных домах. Конечно, потягивало чесноком.
Я прижала ухо к двери.
Анисимович оправдывался:
— Что я могу с ней сделать? Требует своего. Если не принесешь, говорит, выйду из дома и всем все расскажу. Или вообще позвоню в полицию и скажу, что ты удерживаешь меня насильно. А кто ее удерживает? Могла бы и раньше уехать, вместе с вами. Так не захотела же!
— Дура, вот и не захотела. Она же тогда не просыхала, ты помнишь? Вся проспиртовалась!
Голос у моего зятя был хорошо поставлен, довольно низкий, с приятной хрипотцой. Поначалу я только на тембр и обратила внимание. Представила его в обществе моей сестрицы, и эта картинка так хорошо сложилась у меня в голове, что я на самом деле поверила, что они пара. Уж я-то знаю вкусы своей сестры, так что вполне допускаю, что этот мужчина мог претендовать на роль ее мужа. Породистый, крупный красавец самец, к тому же явно не обделенный интеллектом.
— Я должен увезти ее отсюда. Был бы ты человеком, сам проводил бы в аэропорт, посадил на самолет и отправил в Питер! А так вон сам стал такой же, как она. Я ведь только ради нее и приехал. Думаешь, у меня дел никаких нет? Вот что ты за сволочь, скажи? Я дал тебе возможность заработать, а ты не мог сделать для меня самую малость!
— Я тебе, Савва, уже все сказал. Нетранспортабельная она, усек? Лежит здесь сутки напролет, а как оклемается, глаза свои бесстыжие продерет — сразу посылает за бутылкой.