— Она всю родню Василя хотела со свету сжить, — с ненавистью брюзжала Рада.
— Тогда бы она начала с отца. Кстати, вы сообщили ему о смерти Василия?
— Нет, я не знаю, где его искать, и искать не собираюсь. Пусть старик думает, что сын жив.
— Понятно. Вы Стефанию Степановну проведывали? Передачу отнесли? Как она? Ей лучше?
— Кто я? Нет, я у нее не была, но по телефону про ее здоровье справлялась. Ей лучше. А зайти времени не было, да и сил тоже. Все еще от похорон не могу отойти, — тяжко вздохнула она и закрыла веки, всем своим видом показывая, как бы она хотела отдохнуть.
— Значит, передачу не вы оставляли?
— Нет. Говорю же, не в состоянии я сейчас, — всхлипнула Рада, касаясь платком сухих глаз. — Трудно мне, тяжело. Может, у Оксаны совесть проснулась?
Мы переглянулись — концов не найдешь, значит, и оставаться здесь незачем. Рада сейчас будет зевать, дремать, демонстрируя, что мы тут лишние. Впрочем, и нам на ее спектакль смотреть надоело. Информацию к размышлению мы получили, теперь можно идти.
— Мы вас еще навестим, — предупредила Раду Алина, поднимаясь с дивана. — Отдыхайте.
Глава 26
— Я так и не поняла, зачем Василю было удочерять Раду? — призналась я. — Чтобы насолить Оксане? Девочку порадовать? Глупость. Она знает, кто ее отец. К чему ломать комедию? И это заявление — нам ничего от Оксаны не надо!
— Наглость! — поддержала меня Алина. — Сначала увела мужа из семьи, лишила ребенка отца, а теперь — нам ничего не надо! А на что она вообще имеет право?
— Может, Оксана потому и ходит как в воду опущенная? Ей обидно за Лилю? Она воспринимает удочерение Зоси как предательство по отношению к родной дочери?
— Придем и спросим, — не вникая в мои рассуждения, ответила Алина. — Смотри лучше под ноги.
Мы шли в кромешной темноте, по узенькому тротуару, все Алинино и мое внимание было сосредоточенно на покореженных плитках. Но как осторожно мы ни ступали, а пару раз все же подвернули ногу — и я, и она. Дотопали мы в весьма скверном настроении: я с вывихнутой лодыжкой, Алина со сбитым носком своих новых туфель, купленных в Египте и сшитых, как уверял продавец, из шкуры крокодила.
— Надо было такси вызвать, не тащиться пешком, — бухтела Алина, рассматривая изрядно подпорченную туфлю. — В Трускавце как не было советской власти, так и нет порядка. Курорт называется! Ни одного фонаря!
— Надо на ногу наложить повязку со льдом, — закусив от боли губу, сказала я по пути к холодильнику.
На кухне Оксаны не оказалось. Перед телевизором сидела Лиля и пила чай. На столе источало аромат ванили свежеиспеченное домашнее печенье.
— Тетя Алина, тетя Марина, чай будете пить? — спросила она. — Я печенье испекла. Вкусное.
Я бросила взгляд на плиту — ни одной кастрюльки или сковородки.
— Будем, — не стала я отказываться от Лилиного угощения. После обеда прошло достаточно времени, а кроме печенья, похоже, ничего не предвиделось. — А мама где?
— У себя в комнате.
— Что, как пошла отдыхать, так и не выходила? — удивилась я. С тех пор как мы расстались, прошло около четырех часов. Не могла же она заснуть до утра в начале шестого вечера?
— Выходила, мне помогла с печеньем, и опять пошла отдыхать, — доложила Лиля.
— Я зайду к Оксане, — предупредила я Алину.
Очевидно, Оксана надеялась, что я постучу, подумаю, что она спит, и уйду. Но я проявила настойчивость и тарабанила по двери до тех пор, пока мне не открыли.
— Спишь? — с улыбкой вошла я в комнату.
— Спала, — недовольным голосом ответила Оксана.
Я окинула взглядом спальню. Оксана даже не ложилась. Покрывало было аккуратно заправлено, подушка не примята. В комнате стоял письменный стол и рабочее кресло, сидя в котором не поспишь. Где она спала? На полу?
— Есть о чем поговорить, — сказала я, без приглашения присаживаясь на кровать.
— Марина, у меня голова болит. Я выпила таблетку. Надеюсь уснуть, — Оксана предприняла попытку вытурить меня за дверь.
— Оксана, что происходит? Ей-богу, когда ты, пытаясь насолить Васе, поехала в этот чертов круиз, где-то в глубине души я понимала твой поступок.
— Что ты понимала?
— Что Василий до сих пор тебе небезразличен. Когда ты лила по нему слезы — и это было понятно: бывший муж, отец твоего ребенка. Что сейчас? Почему ты ушла в себя? Может, нам уехать?
— Мне лучше побыть одной, — не поднимая глаз, произнесла Оксана. Следовало понимать: «Я вас не держу».
— Фигушки! Никуда мы не уедем, не бросим тебя в таком состоянии. У тебя крыша едет! Я же вижу!
— Ничего у меня не едет.
— Кстати, мы были у Рады. Она просила тебе передать, что они с Зосей не претендуют на гостиницу. Так что можешь успокоиться.
Оксана только фыркнула в ответ.
— А ты знала, что Василий удочерил Зосю? — спросила я и тут же пожалела, потому что такой реакции от Оксаны трудно было предвидеть.
Она затряслась. Со стороны выглядело так, будто я вонзила ей нож в спину.
— Нет, нет, не знала. Вернее, знала, но это неправда. — Оксана никак не могла определиться: знала она или нет. Лихорадочно выбирая слова, она даже покрылась испариной. Затягивая с ответом, полезла за платком, вытерла пот со лба и наконец сказала: — Слухи доходили до меня. Но я проверила, он не оформлял никаких документов. Рада врет.
— Проверила? Как?
— После поездки, — она подчеркнула слово «после», — мне тетки шепнули, будто Василь хотел удочерить Зосю. Рада на всех углах об этом трепалась. А сегодня я пошла в нотариальную контору. Там никто не слышал, чтобы Василий оформлял какие-либо документы на Зосю.
— Документы на усыновление ребенка оформляются в суде, моя дорогая, а не в нотариальной конторе. Но прежде чем прийти в суд, надо собрать кучу справок — медицинских, о доходе, о наличии детей, — а также принести разрешение органа опеки. И дело это не одного дня. Василий и Рада в законном браке были месяц. Вот и думай, мог он успеть оформить все документы на удочерение Зоси?
— У Рады везде знакомые, — тяжело вздохнула Оксана.
— Ты расстроилась из-за того, что Василий Зосю удочерил? Не бери дурного в голову. Может, он против воли своей ее удочерил, — принялась я успокаивать Оксану. — Рада — баба настырная, ей легче уступить, чем пойти наперекор.
— Мне-то какая от этого разница? — удрученно сказала она и тихо как будто самой себе прошептала: — Знала, не знала… Поди знай, как лучше, как хуже …Вконец запуталась… Если скажу, что знала о том, что Василий собирается удочерить Зосю, то у меня был повод поторопиться его убить до удочерения. Все одно против меня… Иди, Марина, у меня голова раскалывается. Иди. Я ложусь спать. — Она дошла до кровати, сдернула покрывало и в халате рухнула на постель.
Пятясь, я вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь.
Алина в одиночестве сидела на кухне. Она пила чай, доедала Лилино печенье и не сводила глаз с экрана телевизора.
— Интересное кино, — сказала она, боковым зрением увидев меня в проеме двери.
Я села за стол, частично перекрыв телевизор.
— Ну? — Алина надула губы, как обиженный ребенок. — Говорю же, интересное кино.
— У нас свое кино, — вздохнула я. — Что-то у Оксаны с головой. Мне кажется, она потихоньку сходит с ума. Сначала эмоциональный всплеск, потом затмение.
— Какое затмение? — спросила Алина, стараясь оказаться в курсе всех событий — и телевизионных, и наших, местных.
— С Оксаной беда, — начала я пересказывать весь наш разговор.
— Н-да, — промычала Алина. — Надо бы в суд наведаться. Вот только кто с нами станет разговаривать? Мы не местные. Документов, которые бы раскрывали перед нами все двери, у нас нет. Липовые ментовские удостоверения в таком серьезном учреждении не прокатят.
— Значит, надо искать знакомых. Оксана могла бы сама в суд сходить, впрочем, я уверена, она и пойдет, но вот возьмет ли нас с собой — вопрос. Странная она со вчерашнего дня. Похороны мероприятие, конечно, не из приятных, но вряд ли они стали причиной ее непонятного поведения, — покачала я головой и стала опять припоминать весь вчерашний день.
Мы проснулись, позавтракали, долго перебирали одежду, которая бы лучше всего подходила Оксане для похорон. Шли мы вместе. Оксана поднялась на этаж, я осталась во дворе. Из подъезда она вышла с Михаилом Ивановичем. Они разговаривали — и разговор был напряженным.
— Михаил Иванович! Алина, завтра едем в Дрогобыч, — потребовала я. — Сколько раз мы собирались и сколько откладывали?
— В суд не пойдем?
— Суд? Суд никуда не денется. Что написано пером, того не вырубишь топором. Если Василий успел удочерить Зосю, то документы на удочерение должны существовать.
— Как скажешь. Я давно предлагала съездить в Дрогобыч, — заметила Алина.
«Давно. Как будто мы в Трускавце не три дня, а три недели», — мысленно усмехнулась я, но вслух не стала ничего говорить. Такой уж характер у моей подруги, право генерировать идеи она оставляет исключительно за собой.
— Еще надо постараться узнать адрес и телефон отца Василия. Если повезет, уже завтра будем знать, давал ли Степан сыну деньги на развитие бизнеса. Если нет, то Василий подложил компаньонам свинью — съездил за их денежки в круиз.
— Хорошо бы у соседей поспрашивать и о Михаиле Ивановиче, и о старшем Остапенко, — подсказала Алина. — Лично мне Михаил Иванович никогда не нравился. Такой весь из себя положительный, добропорядочный. В тихом омуте черти водятся.
— Да-да, Михаил Иванович и Степан Остапенко. Бегать по разным адресам не придется, оба жили в одном доме.
Утром следующего дня мы встали пораньше. Оксана ненадолго появилась на кухне, сделала бутерброд Лиле, с нами лишь поздоровалась, попутно сославшись на плохое самочувствие, и опять заперлась в спальне. Она явно избегала общения со мной и Алиной.
В Дрогобыч мы добрались на маршрутном такси. Оглядевшись, решили сэкономить время и воспользоваться услугами частного такси.
— Пожалуйста, провезите нас по улице имени Степана Бандеры, — попросила я пожилого дядечку, сидевшего за рулем потрепанных «Жигулей» — Если знаете, где на этой улице часовая мастерская, везите сразу туда.