– Ты только не бойся,– его прохладная ладонь гладит мой лоб. – Я изучил снимки, все видел. Я буду осторожен с твоей головой, хотя после такой операции я бы не рекомендовал… Но я понимаю. Что, ты думала, я не замечу? Милая моя, я же врач – и хороший врач. Работу мастера всегда замечу, а с твоей головой после травмы управился настоящий художник. Ну, а я – художник в другом. Только не бойся.
Но я боюсь, все равно боюсь. Я не смогу контролировать ситуацию, потому что буду под наркозом, и может случиться что угодно. Может, Синклер уже продал меня. Нет, это была плохая идея. «Беги, Керстин, беги!..» Нет, ма, я не могу, потому что золотые ленты закрывают мне глаза.
– Признайся, что ты плохо обо мне подумала.
И как только старик заметил, что я очнулась? Черт, больно-то как! Болит все лицо и такое ощущение, словно кожа вот-вот треснет.
– Ну, так что? Ты же подумала, что я веду двойную игру, так?
– Ну и что? – Вот еще ранимая душа!
– Ты сделала мне больно, – старик ставит мне капельницу.
– Прости.
– Потом поговорим. Сейчас надо отдыхать.
Когда сняли повязки, я несмело тянусь к зеркальцу. Боже милосердный, откуда эти синяки? Он что, выместил на мне обиду тем, что сначала отколошматил меня? Я его убью. Прямо сейчас. Все, Синклер, готовься. Чувствовала моя душа!
– Ну и что это такое? Синклер, если ты пытался пошутить, то это тебе удалось.
– Если ты немного помолчишь, я бы тебе кое-что объяснил. Ну, никакого уважения к старшим! Скверная девчонка! Сначала она заподозрила меня в некомпетентности. Потом в том, что я продал ее – кому, интересно мне знать, нужна такая змея? А теперь она недовольна! Объясняю. Это просто гематомы. Через недельку-другую все придет в норму, и тогда ты сама увидишь, на что способен старый Синклер ради неблагодарной, зловредной и подозрительной ведьмы.
Он отворачивается к окну. Я знаю правила игры. Я должна буду сейчас взять его за руку и извиниться, тогда его седые брови станут на места, тонкие губы немного улыбнутся, а упрямое выражение маленьких серых глаз потеплеет. Старик ужасно упрям. Я иногда думаю, что даже если бы его допрашивали, он не раскололся бы из чистого упрямства.
– Ну, прости меня, старик Чего уж там! Просто я стала слишком ранимой, когда речь идет о моей внешности. А в последние годы… мне нельзя было никому доверять. Даже тебе. Ты извини. Ну, хочешь, я пересплю с тобой, если тебя это как-то порадует.
Он сейчас просто подскочит от возмущения, я знаю.
– Ах ты, бесстыдница!
– Ты попался!
– Да, – его короткий энергичный нос торчит уже не так воинственно. – Да. Ты знаешь, на чем меня подловить. Нечему удивляться. А я всегда ловлюсь.
– Ага. Как в первый раз.
– Я тебе сейчас что-то расскажу, только не перебивай. – Синклер смотрит в окно. – Когда умерла Мэри, я был просто в отчаянии. Мы сорок лет прожили вместе – и тут она взяла и умерла. Вот так, просто – не проснулась утром, остановилось сердце. Ты представляешь, что я почувствовал? Если бы она болела или еще что-то… У меня было бы время как-то подготовиться к этому, а так просто – я не будил ее, приготовил кофе и понес в постель. А она лежит… Я позвал ее… а она… уже успела остыть.
Его голос прерывается. Оказывается, консерваторы тоже страдают.
– Не надо говорить. Если тебе тяжело, то… я знаю, что ты чувствуешь.
– Может, потому и больно, что нас с детства учили: гаси в себе свои эмоции. А они иногда… гасят нашу жизнь. Они живут в нас и подтачивают изнутри. Кто как утоляет боль. А я начал выпивать. Знаешь, меня же именно за это уволили. Я допустил ошибку, потому что был выпивши. Меня наказали правильно, у врача нет права на подобные вещи. Но когда от меня один за другим отвернулись все мои друзья – не потому, что я оступился, а потому, что утратил общественное положение, – тогда я решил, что моя жизнь закончилась. И уже приготовил для себя ампулу. Я решил, что хватит с меня этого дерьма. И тут появилась ты. Помнишь? Да, ты помнишь, как я лежал тут, пьяный в дымину, а ты поливала меня водой из графина и отборной руганью. А потом предложила работу.
– А тебе надо было сопротивляться так, словно я предложила тебе изнасиловать королеву-мать.
– Именно эта твоя циничная манера выражаться меня и шокировала. А потом я подумал: какого черта? Если общество отвернулось от меня, значит, мне пора сделать то же самое по отношению к нему. И я сдался. Я думал, что недолюбливаю тебя, правда. Но когда ты пропала, дал себе слово: я не буду больше пить, только ты найдись. Я ждал, когда ты наконец объявишься. А когда ты появилась, то решила, что я способен на подлость. Ты понимаешь, какую боль мне причинила?
– Ну, прости, старик. Откуда я знала, что ты меня так любишь?
– Я и сам не знал. Пока не увидел газетные заголовки.
Мы молчим. Что говорить? Иногда находишь там, где ожидаешь потерять. Старый консерватор Синклер, ему тоже неуютно в этом мире фальшивых святых. Да всем, наверное, неуютно!
Когда я покинула дом Синклера, мой счет стал легче на энную сумму, старик не берет фунтами – его месть обществу. Но на душе у меня легко. Я опять такая, как была. Рука у старика уверенная, он – настоящий талант. Вот теперь я могу не бояться, что от моего вида поезда будут шарахаться. Но появилась другая проблема: меня может опознать какой-то не в меру наблюдательный репортер.
Теперь я как дисциплинированный агент должна связаться со своим непосредственным руководством. Но я еще не решила, хочу ли этого. Я же исчезла. Не знаю, не помешают ли мне? Дядя Макс мог за это время подписать с Кеном пакт о ненападении. Мог, наконец, умереть или уйти на пенсию. Может, Кен сидит на его месте и проворачивает свои делишки уже с официального благословения – в Сенате, в ЦРУ, да везде полно честолюбивых маньяков, которых хлебом не корми, дай только запихнуть наш многострадальный голубой шарик в собственный грязный карман. Так что мне даже неинтересно, какая обстановка в моей бывшей конторе. Сначала сделаю дело – инкогнито, а потом уж попробую навести мосты.
– Это ваши документы, мадам?
Ну, почему я так не нравлюсь таможенникам? У меня что, такой неблагонадежный вид?
– Да, а в чем дело? – Я смотрю прямо в глаза хорошенькой сучке в форме. – Какие-то проблемы?
– Вы не могли бы пройти дактилоскопический контроль? Сюда руку, прошу вас.
Нет, мои документы самые настоящие. Выданы государством. Просто на другое имя. Но ведь отпечатки пальцев не меняются.
– У вас есть причины проводить такую процедуру?
– Прошу вас, мадам.
Ну, конечно. Она немного бледнеет. Если я пожалуюсь на нее, ей придется туго. Я даже знаю, почему она это сделала. Она узнала лицо на фото и решила заработать на сенсации.
– Вы удовлетворены? – Я недовольна и с большим удовольствием сломала бы ей сейчас нос. Но я не могу, я не должна привлекать лишнего внимания. – Или красить волосы противозаконно? Сразу возникает подозрение, что… В чем вы меня заподозрили?
– Простите, мадам. Произошла ошибка.
Это уже лучше. Я ведь уже не «рашен». Поэтому передо мной извиняются.
Старый серый домик в когда-то добропорядочном квартале богобоязненных рантье. Когда-то здесь вились розы, но Соланж всегда была безразличной к таким мелочам. Только дикий виноград разросся во всех возможных и невозможных местах. Да, Соланж на месте. Во всем Париже, да где там – во всей Франции нет второй такой неряхи. Но она мне нужна.
– Кого там черти принесли? Если это ты, Рауль, то пошел вон. Нет у меня денег, пусть там Лозье хоть зарежется, – голос тоже не изменился. И ругается душевно.
– Открывай, Соланж Или дверь так грязью обросла, что уже не открывается?
В доме что-то падает, звенит разбитая посуда, потом слышно, как несется стадо мамонтов. Это Соланж тоже узнала мой голос.
– Это ты?!
Да, Соланж все такая же. Жирная, с осветленными волосами, с ногтями, покрытыми ярко-красным, всегда облезшим лаком. С грязной шеей, нечищеными зубами, босиком, в кокетливом вечернем платье, которое трещит на ней по швам и оголяет то, что когда-то было парой весьма неплохих ног, а теперь это – два заплывших салом, изъеденных целлюлитом слоновьих столба. Я никогда не понимала, зачем она так одевается? Или не понимает, или, наоборот, все понимает, но продолжает шокировать мир. В знак протеста против того, что делают с нами время и пирожные с кремом.
– Кто же еще? Конечно, я. Как ты считаешь, может, мне лучше не входить? Посидим на улице, чудесный денек.
– Да, это и вправду ты.
Соланж улыбается. Когда-то она была лучшей проституткой, самой дорогой. На нее был огромный спрос. Теперь все позади. Но через нее до сих пор можно достать все, что хочешь: оружие, информацию, триппер и проблемы – смотря что искать.
– Привет, кошечка моя сладенькая, – ее зеленоватые глаза обшаривают мое лицо. – Я уже и не надеялась встретить тебя на этом свете.
– А что такое? Ты больна?
– Ты все такая же. Нет, я, слава богу, не больна. Но ходили слухи, что…
Она испуганно закрывает ладонью рот. Правильно делает, зубов лет десять не чистила – и столько же, наверное, не посещала дантиста.
– Ну, чего ты, Соланж? Это же я! Разве ты можешь во мне усомниться?
– У меня болтливый язык, – это не единственный твой недостаток, дорогая. – Ну да ладно. Я так по тебе горевала! Ходили слухи, что ты… Что тебя убили.
– А кто это говорил?
– Ох, да разве ж я теперь вспомню! Дело-то давно было. Слушай, Лили, ты мне скажи: если ты все это время была жива, почему не дала о себе знать Соланж?
– Не начинай. Ты окажешь мне услугу, если вспомнишь, от кого слыхала тогда такие новости.
– Ты не изменилась. Твоя беда в том, что ты не веришь в сентиментальные чувства.
– Будто ты веришь! Соланж, давай к делу.
– В последнее время верю. Например, я обрадовалась тебе совершенно искренне.
Опять обиды, надо же!
– Хорошо, я верю. Итак?
– Мне рассказывала Мари-Картежница… Она тогда крутилась около одного типа из какого-то посольства… Нет, не тогда. Вот, слушай. В казино Мари познакомилась с каким-то не то арабом, ну, что-то в этом роде. Он работал здесь, во Франции, санитаром в какой-то больнице. Так вот. Рассказывал Мари…