— Я тоже тебя люблю.
— Вера, — он все еще шептал. — Я тебе сказал, что люблю тебя, не для того, чтобы обязать тебя к чему-то. Я просто люблю тебя.
— И я. Я тоже просто люблю тебя, хотя ты мне и не веришь.
— Только не торопи меня, хорошо? — попросил он, обнимая меня. — Все образуется.
— Или мы купим тебе искусственный член, — не удержалась я, за что Паша укусил меня за мочку уха.
Я проснулась раньше — договорилась принять у рабочих квартиру. Спешно выключила будильник, чтобы Паша не проснулся. Положив руку ему на плечо, поцеловала в затылок — нежно, чтобы не разбудить. Полюбовалась, как он сопит в подушку. Погладила по голове и поняла — не хочу уходить, даже на час. Представила, как он откроет глаза, похлопает слипшимися ресницами, закинет руку, ощупает кровать — там, где меня нет, увидит на моей подушке записку, прочитает, позвонит мне на мобильный, скажет, что скучает и ждет, пошлепает на кухню варить кофе…
И у меня сжалось сердце — я вспомнила, сколько таких одиноких завтраков было в моей жизни… Некому сказать «доброе утро», никто не обнимает тебя с утра и не задерживает в постели, уверяя, что «и фиг с ней с работой — подождет», никто не делает тебе кофе и не спрашивает, хочешь ли ты йогурт или яичницу, и главное — не с кем целоваться на пороге, прижимаясь так крепко, словно уезжаешь на войну, а не на каких-то шесть часов в соседний район. Квартира пустая и тихая — слышно лишь как соседи один за другим хлопают дверями и уезжают на лифте, а тебе даже некого упрекнуть: «Сколько можно бриться, я опаздываю!»
А вечера!
Заходишь в магазин и берешь в кулинарии котлету — 1 штука, салат — полбанки, рогалик, кусок — на три бутерброда — форели, и — как правило, фляжку армянского коньяка. Ужин говорит сам за себя — очередной одинокий, оживленный лишь коньяком, ужин одинокой женщины, лучший друг которой — телевизор. Потом, после ужина и трех рюмок, можно позвонить подруге, обсудить дела, посмеяться над собой и другими, то есть отнестись к проблемам иронически, а повесив трубку, заново почувствовать это гадкое, холодное одиночество. После разговора тянешься за коньком, несмотря на торжественную клятву выпить только за ужином… тянешься, опрокидываешь и допиваешь, чтобы в голове стало мутно, чтобы язык не ворочался и чтобы в лучшем друге телевизоре все поплыло и раздвоилось. Потом откидываешь одеяло и заползаешь в постель — твою постель, в которой можно спать хоть посредине, хоть поперек, устраиваешь под головой все свои любимые подушки и мечтаешь страстной любви с кем-нибудь, кто богат, как Билл Гейтс, и хорош, как Джонни Депп.
Я смотрела на Пашу и думала, что, несмотря на наши временные сексуальные трудности, этот человек наполнил мою жизнь теплом и смыслом, и за эти десять дней, несмотря на припадки, я стала — хоть чуть-чуть — нежнее, добрее, внимательнее и счастливее. И дело не в страхе перед одинокой старостью — с этим страхом я живу много лет и успела к нему привыкнуть. Дело в том, что я целых десять дней живу с чувством, что у меня есть близкий — по-настоящему близкий — человек. Мне хочется возвращаться домой, хочется бросаться проветривать квартиру, потому что в ней весь день курили, не открывая форточку — Пашенька не переносит холод, хочется звонить из подъезда и говорить «я скоро буду», а потом звонить в дверь и видеть, как он радуется, хочется смотреть, как он готовит омлет, потому что он готовит его лучше всех в мире, и хочется переживать, волноваться, сочувствовать его музыке, хочется болеть за его успех и уверять его, что все получится. А ночью прижиматься к его телу и знать — все получится, и у него, и у меня, потому что мы — не он и я, а МЫ, и пока мы вместе — все вторично.
Наверное, это и есть любовь.
Глава 38
Если ты звонишь человеку раз триста за пять часов то домой, то на трубку, а он ни разу не отвечает… Мысли изменяются каждые двадцать звонков.
Первая двадцатка — спит?
Вторая — черт!
Третья — где он шляется?
Четвертая — он же на студии, записывается! конечно! он не слышит!
Пятая — а почему он сам не звонит?
Шестая — х…! м…! г…! да и…!
Мне, конечно, приходило в голову: могло что-то случится: авария, покушение, ограбление… Я представляла: вот он выходит из квартиры, а в подъезде — двое в кожаных куртках и черных шапочках… блестит нож… сдавленный крик… вырванный с карманом кошелек с двумя сотнями рублей, топот убегающих ног, а он лежит на холодном полу, истекая кровью, думает обо мне, о том, что все так глупо закончилось, не начавшись, а за дверью первой квартиры пугливая старушка вызывает милицию…
Воскресенье, то есть вчера, мы провели в грезах о том, как будем обставлять мою квартиру, как переедем ко мне, а из его жилья сделаем студию — он будет ходить на работу, а потом возвращаться ко мне домой… к нам домой… и сочиняли, как лучше оформить студию — в офисном стиле или в домашнем. Рабочие торжественно передали мне ключи и пожелали счастья, на что я потупилась и, кажется, даже покраснела. Все было чудесно, и все это — переезд, какое-то там дальнейшее будущее казалось таким настоящим… а теперь он не звонит, а я звоню и не могу дозвониться, и все это свинство, и я не понимаю, что происходит!
Чтобы окончательно не распуститься прямо на глазах у злорадных сотрудников, я схватила дубленку и выбралась на улицу — мороз укрепляет психику. Поежившись на холоде, решила, что поеду домой — ждать вестей, но на Садовом передумала и развернула такси к Цветному. Мне попался особенно вредный водитель, бурчавший о том, что лишние двести метров рушат все его планы. Он чуть ли не силой вырвал у меня дополнительную мзду, усилив подозрения, что сегодня — не мой день.
У Паши горел свет.
«Ура!» — воскликнула я и помчалась по лестнице, обивая о ступеньки носки ботинок. Я осаждала дверь не меньше получаса, ожидая, когда же наконец закончится шуршание по ту сторону квартиры. Разъярившись, я перешла на крик: «Немедленно открой! Ты что о себе думаешь! Что за хххх…!»
Безрезультатно.
Секунд за тридцать в моем воображения предстали все самые отвратительные сцены из порнофильмов, почти целиком, включая «Калигулу» и «Глубокие глотки-2». Вообразив, что Паша голыми руками трогает какую-нибудь дебелую корову за грудь, а эта самка прижимается к нему накаченными бедрами, я… тяжело дыша, вышла на улицу. Света в окнах не было. Озверев, я слепила снежок и бросила в правое окно. Попала, но, к сожалению, не туда — угодила прямо в кошку, торчавшую в проеме соседской форточки. Пришлось делать ноги, пока хозяева кошки не вылетели на улицу с гранатами и пулеметами. От злости и недоумения я пробежалась чуть ли не до Чистых прудов.
Добравшись до дома, устало села в кресло прямо в дубленке. Я совершенно выдохлась — и душевно, и физически. Мне хотелось вот так, в верхней одежде и ботинках сидеть здесь неделю, не шевелясь, не включая свет. Зазвонил телефон. Я механически сняла трубку.
— Да, — сипло рявкнула я.
— Ой, привет, видела тебя по телевизору, хороша, хороша, только знаешь что…
— Оля, ты? — спросила я минут через пять, когда наконец возникла пауза.
— Не узнала, богатой буду, — хихикнула она. — Мы тут с Ирой сидим, тебя вспоминаем…
Ира и Оля — мои подружки детства, обе общаются — и со мной, и друг с другом, по привычке. Ни о какой общности интересов или хотя бы взаимном внимании и речи быть не может — мы настолько разные, что я вообще не понимаю, отчего до сих пор отвечаю на их звонки. Я им нужна лишь как материал для сплетен: «Бедная Вера! Нам-то с тобой легко судить — у нас-то все в порядке, а вот у нее всю жизнь так — не слава богу, помнишь, как она еще во втором классе…»
— Недобрым словом? — ухмыльнулась я.
— Как вообще дела? — поинтересовалась она, не обратив внимания на иронию.
Оля спрашивает «как дела», только чтобы пересказать, как она провела то время, что мы не виделись. И на этот раз она себе не изменила.
— Представляешь, я неделю назад…
— Оля, — перебила ее я, — у меня все ужасно. Меня, кажется, бросил любимый человек, и я чудовищно страдаю. Мне нужны дружеская поддержка, внимание и участие.
— А… Бывает. Ну так вот… — вернулась она к своему «неделю назад».
— Оль, ты чего, не слышишь? — настаивала я. — У меня трагедия!
— Да. — Она, видимо, поняла, что из меня плохая собеседница: я наотрез отказываюсь слушать, как она неделю назад увидела на Тверской потрясающие сапоги, чуть было не купила, а потом нашла такие же на рынке Динамо — в три раза дешевле. О чем расскажет Оля — наперед известно. — Может, я тебе перезвоню?
— Не, не надо, — разозлилась я. Раз все меня бросают, могу же я хоть чуточку побыть жестокой? — Не звони мне больше. Никогда.
— Как это? — обалдела она. Значит, она иногда слушает, что ей говорят.
— Вот так. Не хочу с тобой общаться. Ты не друг, а просто калл, — отрезала я и ударила трубкой по телефону.
В голове мелькнуло решение. Отчего-то мне показалось, что единственное спасение — немедленно позвонить маме и выплакать ей все мое несчастье. До того я ни разу не делилась с мамой любовными делами, но сейчас… ни с того ни с сего… поняла — есть всего один человек, от которого я хочу помощи и в чьей поддержке нуждаюсь.
Уже в такси набрав мамин номер, я сказала, что еду.
— Что-то случилось? — догадалась она. — У тебя голос нехороший.
— Приеду расскажу. — Я смотрела в спину водителю. — Мам.
— Да?
— Ты меня ждешь с нетерпением?
— Ну конечно, деточка!
Черт, как здорово, если в двадцать восемь лет есть кому назвать тебя деточкой.
— Ма, понимаешь, мне как будто из сердца нерв удаляют без заморозки, знаешь, как из зуба — вот такой тонкой штучкой, которая крутится внутри…
Мы сидели на кухне, среди уютных деревянных шкафчиков, медных кастрюлек, глиняных картинок и ваз с сухими букетами. Я уже раза два поплакала, мама отсыпала мне валерьянки, разбавила чай коньяком, переодела в халат и потребовала, чтобы я осталась у нее.