– А если кому-то другому это дело поручить?
– Кому? Яхонтов ленив, алчен, по натуре изверг, но хотя бы умен. А остальные…
– Вы Захара Пушкова знаете? Из Василеостровской части?
– Знаю, – припомнил Киршау.
– Что, если ему поручить? Дотошен, исполнителен, соображает хорошо, – видя, что Киршау заколебался, Тоннер неожиданно для себя добавил: – А я бы ему помог. Сами знаете, кое-какой опыт у меня есть.
Киршау молчал, взвешивая pro и contra.
– Я, конечно, могу ошибаться, – добавил Илья Андреевич, – но, по-моему, убийство Баумгартена не последнее. Сами сказали – самосуд! Вдруг и вправду кто-то решил, что содомитам пора в преисподнюю.
Киршау по-прежнему молчал.
– А может, просто сочувствуете убийце и поэтому не хотите его ловить? Пусть себе убивает грешников…
– Молчать! – вскочил в полный рост обер-полицмейстер, ударился головой о верх кареты и, потирая затылок, снова уселся. – Вы забываетесь, Тоннер! Да, я понимаю мотивы убийцы. И, как христианин, разделяю его ненависть к грешникам. Но заповедь «не убий»[30] никто не отменял! Ладно! Завтра я освобожу Пушкова от обязанностей в части на три дня и пришлю к вам.
– Спасибо!
– Убийцу надо поймать и предать суду! А уж потом наказать всех содомитов!
– Если я не ошибаюсь, наказание за содомию предусмотрено только для солдат, – напомнил Тоннер.
– Я намерен еще раз подать свой прожект.
– Надеюсь, он снова будет отклонен, – улыбнулся Илья Андреевич.
– Не надейтесь!
Сделав круг по Выборгской стороне, карета подъехала к дому доктора.
– Всего доброго, господин полковник! – попрощался Илья Андреевич.
Обер-полицмейстер не ответил, только прикрикнул на кучера, распахнувшего перед Тоннером дверь:
– Чего встал, как пень? Давай, гони домой!
Задремал Макар после второго стакана. Хорошо задремал. Притулился у стеночки, накрылся полушубком и всхрапнул. Жаль, ненадолго. Разбудили его нагло, бесцеремонно, больно пихнув под ребра:
– Я тебе что велел?
Во сне в тот момент Хромов самолично Макару чарочку подносил, а Тоннер на закуску паюсной икоркой хлебушек намазывал.
– Я тебе что велел, скотина? – еще один тычок под ребра. Шнейдер.
Макар тряхнул головой. Хромов с чарочкой растворился в полумраке морга. Что ему поручил этот жидяра, сторож, хоть убей, не помнил.
– Куда Тоннер поехал? – потерял терпение Борис Львович.
– Тоннер? – задеревеневший язык со скрипом провернулся в пересохшем рту.
– Тоннер, Тоннер! Забыл, шельмец, за что деньги получил? Если не узнаешь, куда он поехал, ничего больше не получишь! Дернул меня черт связаться с пьяницей!
Много бы в ответ сказал ему Макар, да только Шнейдер ушел.
Возвращение к реальности происходило медленно. Сначала сторож вспомнил, как заключил со Шнейдером сделку. И сразу острая боль пронзила голову от виска до виска. Дьяволу он продался, дьяволу! Сколько жида ни крести, один хрен, иуда! И продался-то всего за полтинник! Макар с трудом перевернулся на живот, подогнул колени и начал биться головой об пол. Господь тут же послал ему спасительную мысль: коли с помощью Макара немцы с жидами друг дружку изведут, на Руси легче жить станет.
Перекрестившись, сторож выполз на воздух. На заднем дворе Данила рубил дрова. Пошатываясь, Макар двинулся к нему:
– Здорово, сосед!
– Приветствую. – Данила хорошенько прицелился, размахнулся посильней – и полено разлетелось с первого удара. Вертевшийся под ногами Моська собирал щепки: возьмет в зубы и несет к поленнице.
– А скажи, сосед, немец твой где?
Данила прищурился. Подобный вопрос только что задавал незнакомый доктор:
– По делам поехал!
– А по каким?
Незнакомцу Данила ответил вежливо, мол, не знаю, а вот синюка подзаборного решил осадить:
– По каким надо! Тебя, пьяницу, не касается.
Данила пристроил на колоду новое полено и взмахнул топором. И опять с первого раза! Раньше-то и Макар так мог. А теперь руки дрожат! Смачно сплюнул и пошел куда ноги несли.
На переднем дворе на него налетела Аксинья:
– А ну бери метлу! Комендант за грязь ругался! Сказал, выгонит тебя!
– Ну и черт с ним! Сам пущай метет!
– А дети-то наши что будут есть? – заорала жена.
– Сиську твою сосать! – рассмеялся Макар.
– А ну, мети! – Аксинья сунула ему орудие труда.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Минут через пять к воротам, возле которых пылил метлой Макар, подкатила карета. Кучер, спрыгнув с облучка, открыл дверцу. Из нее вылез Тоннер собственной персоной. А в глубине кареты – Киршау.
Макар радостно оскалил навстречу доктору беззубый рот:
– Доброго здоровьичка, Илья Андреевич! – И, как только доктор скрылся в подъезде, поспешил к Шнейдеру.
Глава двенадцатая
Одни несчастья сулили Софье Лукиничне карты: в казенных домах и в собственном, в делах сердечных и со здоровьем, а сердце ее должно было успокоиться в могиле, причем очень скоро. Брр! Добросердечная майорша не верила своим глазам, поминутно их закрывала и трясла головой – а вдруг наваждение? Но карты упорствовали, а пророчить беды не хотелось. Крестясь после каждой фразы, гадалка сочиняла на ходу:
– Мужчина в вас влюблен. Очень солидный. Может, надворный советник, а может, и тайный. А то и камергер.
– Камергер? – брезгливо произнесла Софья Лукинична. – Фу! Помоложе-то никого не видать?
– Нет, – вздохнула майорша, провожая печальным взглядом меренгу. Мало того, что Лаевская никогда не платила, в конце каждого гадания восклицая: «Ах, опять забыла деньги», – так еще и со стола все сметала подчистую. Прок от Софьи Лукиничны был лишь один – небрежно похвастаться соседкам: мол, вчера опять знакомая генеральша захаживала.
– А вы повнимательней, – посоветовала Софья Лукинична. – Должен юноша присутствовать с усиками. И еще один, без усиков и не юноша, но уж больно куртуазный!
Майорша еще раз кинула взгляд на карты. Тяжелая болезнь, невосполнимая утрата, пустые хлопоты в казенном доме. И никаких куртуазных усиков. Одни тайные недоброжелатели как женского, так и мужского пола. Однако скрепя сердце подтвердила:
– Ах да! Есть пара валетиков. Сразу и не заметила.
– Влюблены? – облизывая пальцы, поинтересовалась Лаевская.
– Проявляют интерес. Соперниц больно много вокруг.
– Да уж! Мокрохвостки бесстыжие! – возбудилась Софья Лукинична. – А позвольте полюбопытствовать, почему мы сегодня в спаленке ютимся? Вы ремонт затеяли?
– Какой там ремонт с моими средствами! – вздохнула майорша. – Концы с концами еле свожу. Вот и пришлось пустить жильца.
– Молод жилец-то?
– Нет! Наших лет! – опрометчиво ответила майорша и тут же пожалела.
– Каких таких наших? – взбеленилась Софья Лукинична. – Думайте, что болтаете! Вы мне в бабушки годитесь!
Майорша насупилась. Она точно знала: они с генеральшей ровесницы. Просто Софья пофигуристей, у таких морщины завсегда заметны меньше.
– А чего сразу нахмурились? Я пошутила! – торопливо повинилась заинтригованная Софья Лукинична. – Что за жилец-то?
Майорше и самой хотелось поделиться новостями, так что обиду она вмиг забыла:
– Из благородных. Высокий, статный! И богат!
– Богат? – Софья Лукинична не сумела скрыть скепсис. Для чего богачу снимать комнатку в обшарпанной квартирке?
– За неделю целую сотню отвалил.
– Сотню? – задумчиво переспросила Лаевская. – Неспроста!
– И я про то. Карты сразу кинула, и знаете, что вышло? – майорша взяла интригующую паузу. – Влюблен он!
– Да ну?
– Без памяти влюблен. Только о даме треф и думает!
– О даме треф? – сердце в груди Лаевской тревожно забилось.
– Да-с, Софья Лукинична. Потому и снял мою комнату, чтобы поближе к ней быть. Однако ночевать пока не остается. Женат. – Майорша прослезилась. – Но жену не любит. Сам признался.
– А сейчас он здесь?
– Да! С самого утра явился!
– Ой! Познакомьте нас! Умоляю!
– Что вы, что вы! Просил не беспокоить, – перешла на шепот майорша.
– Хм! – фыркнула Софья Лукинична. – Вы хоть понимаете, зачем он у вас поселился?
Майорша застеснялась, долго теребила в руках завязки от чепчика, а потом решила сознаться:
– Приглянулась я ему. Мужчина он обстоятельный: чувства чувствами, а сперва надо выяснить – не пью ли горькую, не наведывается ли ко мне кто?
Софья Лукинична подскочила, словно под ней распрямилась пружина:
– Что за ерунду вы городите?!
Генеральша прогулялась по Фонтанке. То и дело останавливаясь у гранитного парапета, с помощью маленького зеркальца наблюдала за окнами майорши. Пусть старая вешалка не обольщается, не по ней сохнет жилец. Иначе зачем ему подзорная труба? Чтобы наблюдать за домом напротив! А кто там живет? А живет там Софья Лукинична!
В дверях особняка столкнулась с Марфушей. Как и вчера, блаженная нацепила длинную вуаль, а шушун[31] сменила на вполне пристойный клок[32].
– Ты что здесь делаешь?! – возмутилась Лаевская.
– Кто куда, а мы отсюда, к Кольке Мокрому[33] идем! – пропела юродивая.
– А ну сгинь! – Софья Лукинична, напирая всем телом, впихнула Марфушу обратно в дом. – Через черный ход иди!
– Налетела корча злая! Ух! Ух! – богомолка быстро-быстро замахала руками, и Софья Лукинична отшатнулась, чем юродивая немедленно и воспользовалась: резво обежала Лаевскую и спустилась к ожидавшему ее экипажу.
– Я тебе сейчас дам злую корчу! – кинулась за ней Софья Лукинична, но Марфуша крикнула «Гони!», – и след ее простыл.
Запыхавшаяся от погони Лаевская накинулась на швейцара:
– А ты, остолоп, куда глядел? Кто велел этой прохвостке к парадному входу подать экипаж?
– Ирина Лукинична!
– Ну, я ей сейчас покажу!