Они заперли дверь на все замки и спустились по вонючей лестнице на первый этаж. Приказания в доме исполнялись медленно, массивная дверь на скрипучих петлях была все еще открыта.
Выйдя во двор, Тоннер сразу позавидовал Марфуше: ей в клоке было не так холодно, как ему во фраке.
– Где, говорите, напали на вас?
– У кустов!
Марфуша повела Илью Андреевича мимо каретных сараев и конюшни к калитке. Там действительно росли чахлые кусты, возле которых после долгих поисков был найден сверток. Развернув влажную бумагу, Тоннер обнаружил, что и просвирки намокли. Илья Андреевич выругался, забросил их подальше и заторопился обратно – он совсем замерз. Марфуша еле за ним поспевала.
Однако дверь черного хода оказалась закрыта; как Тоннер ни стучал и ни кричал, она не отворилась. Пришлось вернуться к калитке, дойти до переулка, упиравшегося в Фонтанку, спуститься к речке, а потом по набережной трусить к парадному входу.
Швейцар очень удивился, завидев мужчину во фраке, но, узнав в его спутнице Марфушу, кинулся ей навстречу. Блаженная испугалась и спряталась за спину Тоннера. Что сегодня за день, все на нее бросаются!
– Благослови, матушка! – и швейцар плюхнулся на колени.
Признав Филиппа Остаповича, Марфуша успокоилась и быстро его перекрестила.
– Скажи, не случилось ли что с Пантелейкой? – спросил швейцар.
Блаженная наморщила лоб.
– Чаи пьет, баранки гнет, сахарком закусывает.
– Где?
– У людей хороших, собой пригожих! – торопливо проговорила Марфуша – она тоже успела изрядно продрогнуть.
– Верно, у меня дома сидит, меня дожидается, а Данила с Катей его потчуют, – предположил Тоннер.
– Кто это – Данила с Катей? – строго спросил Филипп Остапович.
– Мои слуги!
Князь Дашкин до прихожей доплелся с превеликим трудом – к физическим мукам добавились душевные. Но, увидев ненавистного врага, он преобразился, словно старая цепная собака: глаза налились кровью, члены распрямились, голос обрел прежнюю мощь.
– Попалась, сука! – он бросился к Марфуше. – Отдавай письмо!
Юродивая вцепилась в свой валик, от испуга не в силах даже пищать. Князь принялся ее бесцеремонно ощупывать, а затем вырвал ридикюль и начал в нем рыться. Филипп Остапович, вошедший в дом последним, увидев такое, сразу оттолкнул оторопевшего Тоннера, подскочил к князю, схватил его за шкирку, поднял, как пушинку, и неминуемо бы шмякнул об пол, но в брыкающегося Арсения Кирилловича вцепился Илья Андреевич:
– Это князь Дашкин! Отпустите его!
– Отойди! – швейцар кинул на Тоннера безумный взгляд.
– Это князь Дашкин! – заорал Илья Андреевич. – Поставьте его на пол. Он ранен.
На виске Арсения Кирилловича красовался огромный синяк. От резкого рывка князя замутило, он прикрывал рот рукой.
– Что случилось? – раздался голос с лестницы. Андрей Артемьевич с Ольгой прервали очередное сражение ради ужина, но никого в столовой не нашли.
– Его сиятельство князь Дашкин! – доложила Софья Лукинична, которую Тоннер и не заметил в суматохе.
– Добрый день, сударыня! – кивнул он.
– Ах, это снова вы? Я рада! – Софья Лукинична протянула Тоннеру руку для поцелуя.
– Приветствую вас, Арсений Кириллович! – помахал рукой Лаевский. – Филипп Остапович! Отпустите его сиятельство, прошу вас!
Швейцар нехотя повиновался. Отпущенный Дашкин постоял секунду, потом согнулся и упал на четвереньки. Его вывернуло на пол светло-желтой слизью.
Андрей Артемьевич, поддерживаемый Ольгой, спускался по лестнице.
– У князя потрясение мозга, – быстро определил Тоннер, заглянув в зрачки Дашкина и внимательно осмотрев синяк.
– А вы, собственно, кто? – спросил забывчивый Андрей Артемьевич.
– Доктор! Илья Андреевич! Он вчера у нас ужинал, – напомнила Ольга.
– Ах да! Добрый вечер! Богатым будете! Не признал-с! Как поживаете?
– Спасибо, господин генерал, отлично. А князю надо немедля в постель!
– Куда бы его положить, Оленька? – растерялся Лаевский.
– Домой… – высказал свою волю князь.
– Он недалеко живет, – вспомнил Тоннер, – довезем. Только вот на чем? Эй, как вас там…
– Филипп Остапович!
– Поймайте экипаж.
– Карета… – еле слышно напомнил князь.
– Точно, – вспомнил швейцар, – его сиятельство на карете прибыли, на той стороне стоит, сейчас крикну, чтоб подогнали.
Марфуша присела на стульчик отдышаться.
– Мне нужен нашатырь и спирт, пошлите за моим саквояжем, – попросил Тоннер.
Софья Лукинична дернула шнурок колокольчика.
На звонок прибежал Тихон.
– Принеси мой саквояж, он в комнате Ирины Лукиничны, – коротко отдал приказание Тоннер.
– Доктора… – прошептал князь.
– Я доктор. Тоннер моя фамилия. Вы можете встать?
– С трудом! Вы поедете со мной?
Софья Лукинична повела плечами. Отъезд Тоннера не входил в ее планы.
– Ах! Я тоже плохо себя чувствую! – она схватилась за голову. – Меня тоже тошнит!
– Давно? – спросил Тоннер.
– С самого утра!
Вот незадача! Неужели морфий?
– Приступ! Приступ начался! – опять крик сверху, на этот раз Глашкин.
– Ванну согрели? – громко спросил Тоннер.
– Да!
– Пусть барыня ложится! А микстура?
– Принесли!
– Столовую ложку! – скомандовал Тоннер и на всякий случай уточнил: – Внутрь!
Ехать с Дашкиным или оставаться здесь? Тоннер не знал, что ему делать.
– Калика ряженый! – внезапно закричала Марфуша. Как раз вошел Петруха, камердинер князя. – Держи его!
Филипп Остапович схватил Петруху за шкирку, как пять минут назад держал его хозяина.
– Клянусь Христом Богом, не я, – лепетал несчастный, силясь ударить швейцара ногой в колено.
– Что происходит? – строго спросил Андрей Артемьевич.
– Какой-то мерзавец напал сегодня на Марфушу, – пояснил швейцар и уточнил у блаженной: – Он?
– Не я, не я! – бормотал Петруха.
– Он со мной целый день был, – нашел в себе силы заступиться за верного холопа Дашкин.
– Отпустите человека. Что за манера всех хватать! – закричал на швейцара доктор.
Швейцар поглядел на Андрея Артемьевича. Тот кивнул.
– Как скажете! – нехотя выпустил Петруху Филипп Остапович.
– Проводите князя в карету, – скомандовал камердинеру Илья Андреевич и обратился к швейцару: – А ты шубу на него накинь. Холодно!
– Слушаюсь!
– И мою подай!
Софья Лукинична грохнулась на пол.
– Что за черт! – не сдержался доктор. Подскочил к Лаевской, похлопал ее по щекам. – Где саквояж?
– Несу, несу, – со всех ног по лестнице бежал Тихон.
С превеликим трудом Софье Лукиничне удалось задержать дыхание, когда к ее носу поднесли нашатырь.
Тоннер почесал затылок. Притворяется? А вдруг нет? Что делать?
– Вы же не бросите Софушку? – заволновался Лаевский. – Она жива?
– Несомненно!
Со второго этажа донеслись крики Ирины Лукиничны.
Тоннер решился:
– Отнесите Софью Лукиничну в спальню, – приказал он Тихону. – Я сбегаю к Ирине Лукиничне и сразу вернусь.
Глава пятнадцатая
– Все кому не лень за вихры таскают, – жаловался Пантелейка, прихлебывая чай. – Из-за всякой ерунды. Подумаешь, книжки Полины Андреевны Ольге Борисовне отнес! И что такого? Та тоже читать любит! А Дунька, горничная ихняя, на что? Без рук, без ног? Так поди ж ты! Вызвала, влепила пощечину, что ты, мол, наделал? Цаца!
– Ничего, – подбодрил казачка Данила, – подрастешь, выбьешься в дворецкие, сам будешь пощечины раздавать!
– Не буду! – жуя пирожок, возразил Пантелейка. – Я, как снег сойдет, сбегу отсюдова!
Данила поперхнулся:
– Чего?
– Сбегу, говорю, по весне!
– Ты что, Пантелей Маркыч? Ты эти шутки брось!
– А я и не шучу!
– Да как же! – развел руками Данила. – Ведь не себе, барину принадлежишь…
– Враки это! Все-все-все люди свободными рождены! В Писании сказано!
– Как это враки? – оторопел Данила. – Да хоть в церковь сходи, у батюшки спроси…
– А! – махнул рукой Пантелейка. – Помещики подкупили попов, вот те и врут напропалую!
– Господи! Святая Богородица! – Катерина закрестилась на привезенные из деревни иконки, которые с разрешения Тоннера повесила в красном углу кухни.
– Сам такую ерунду придумал? – строго спросил Данила.
Пантелейка насупился, его карие глаза уткнулись в чашку, а пухлые губки сжались.
– Отвечай, когда спрашивают! – Данила стукнул по столу кулаком.
– Отстань от дитяти! – заступилась Катерина. – Малой он, не ведает, что болтает! А ты, сынок, помолчи! Кушай лучше!
Данила от защитницы отмахнулся:
– Отвечай! Сам иль надоумил кто? Ну? – и схватил мальчишку за вихры.
– Филипп Остапыч сказал! – морщась от боли, признался Пантелейка.
– Филипп Остапович? Что дверь отворяет? – Данила припомнил высокого старика в ливрее.
– Он самый!
– Дурак он, твой Остапыч! – Данила отпустил казачка. – Не слушай его!
– Сам ты дурак! – буркнул Пантелейка и тотчас получил подзатыльник.
– Да что ж ты творишь, Данила! – Катерина бросилась на выручку. – Не плачь, миленький! – утешила казачка.
– Больно! – парнишка тер затылок. – А Остапыч мне заместо отца!
– Заместо? – удивилась Катерина. – А отец где?
– В деревне остался! – Пантелейка снова насупился и сжал худые кулачки. – Гад он, а не отец! Как староста стал казачка подыскивать, он ему самогонки отнес! Целую бутыль! Чтоб меня забрал в город! У них с мамкой еще пятеро! На хрен я им? Лишний рот…
– Не болтай дурного о родителях, – строго сказала Катерина. – Они тебе добра…
– Добра? Чтоб я объедками питался? Чтоб спал на холодном полу? Чтоб всякие Дуньки меня били? Да кабы не Филипп Остапович, я бы руки на себя наложил!
– Господи! Прости дитя неразумное, – запричитала Катерина.
– Только Остапыч и защищает! Он один и любит! Евоный сынок помер, вот меня и голубит. А твой Данилка его дураком!..
Данила уже остыл, расчувствовался и потому ответил почти миролюбиво: