Никто из нас не был виноват — ни я, ни он. Я набежал на мяч и столкнулся с ним в тот момент, когда я решил обвести Эвжена, стоявшего у меня на пути. Оба мы упали на землю, я ушиб колено. Он тут же вскочил, сжал кулаки и произнес странным придушенным голосом: «Если ты еще раз… то получишь по роже!» Я удивленно посмотрел на него — он весь побелел, стиснул зубы, — я даже забыл, что надо встать, продолжал сидеть на земле и смотрел на него до тех пор, пока Эвжен Цемко не сказал ему: «Не дури, Эдо!» — и не оттащил его прочь. Потом я повернулся на бок и смотрел, как играют остальные. Колено у меня болело.
Я знаю, Эдо Янош, что злость, которая в тебе вспыхнула, возникла не из-за этого глупого столкновения на футболе. В тебе взорвалось что-то, тревожившее тебя уже несколько дней. Но если бы я тебе сказал, что я в этом виноват еще меньше, чем в столкновении, ты бы мне не поверил. Впрочем, мне в общем-то все равно, что ты об этом думаешь.
Уже на другой день после нашего прибытия ты объявил нам, что нашел в канцелярии божественную «бабочку» и что через пару дней приберешь ее к рукам. Тогда я еще не знал, что это Яна. Я не мог этого знать, потому что вообще не предполагал встретить ее здесь. А когда она пришла ко мне на стройку, ты, видно, решил, что я обскакал тебя — успел прибрать ее к рукам гораздо быстрее. Тебе стало обидно. Еще больше тебя обижали ядовитые шуточки ребят — да, это обижало больше всего! — они-то и вызвали в тебе сегодняшнюю ярость. Если бы я знал, Эдо, что дело совсем в другом, я сказал бы тебе, что давно знаю Яну. Рассказал бы о том, что значат для человека воспоминания, которые так и останутся воспоминаниями без продолжения. Но я ничего тебе не скажу. Мне было бы неприятно, если б мои воспоминания продолжил кто-нибудь другой.
Когда-то учителя нас убеждали, что мы всю жизнь будем с нежностью вспоминать о средней школе. Не знаю, может быть, это и так. А я пока не сумел насладиться радостью, что все это уже прошло. Я опьянен своей свободой и тем, что я взрослый, и мне кажется это самым прекрасным из всего, что мне дала школа. Я не утверждаю, что у меня нет хороших воспоминаний о школе. Они у меня есть, и я часто вызываю их и, пожалуй, охотнее всего вспоминаю о Яне.
Я учился в десятом, она — в девятом. Худенькая девочка с непослушными темными волосами и большими, немного грустными глазами. Когда во время перемены я гулял по коридору, то часто забывал съесть завтрак и клал его обратно в карман. Завтрак был развернут, и поэтому в кармане у меня всегда было полно крошек, или же я просто не мог завернуть его так же хорошо, как это делала мама каждое утро. Но во время перемены я о нем не думал, все мое внимание было направлено на то, когда мимо меня пройдет она и когда мы нечаянно коснемся друг друга плечами. Мне казалось, что при этом проскакивает электрическая искра. Я просил в душе: посмотри на меня, хоть один раз. Она, конечно, посмотрела бы, если бы знала, как долго я не могу заснуть, как придумываю тысячи случайных опасностей, от которых я ее спасу.
Послушай, ты засматриваешься на Янку. Я? Ага. А что… (И на доске появилась надпись, как всегда в подобных случаях: такой-то плюс такая-то.) Однажды кто-то крикнул об этом в коридоре, я в него плюнул — она это заметила, покраснела и улыбнулась мне. От радости я прыгнул на проволочную перегородку в раздевалке и разорвал новый свитер. Это ничего, главное, что:
«Как каждый год в это время,
придет к нам дед-мороз»
и будет бал-маскарад. Посмотри, твоя Янка танцует с Дюро! Ну и что?.. Если ты мужчина, ты ее отобьешь. Отобью, я же мужчина! Разреши, Дюро? В углу стоит несколько елочек с ватой на ветках, они опьяняюще пахнут, а мы заблудились в дремучем лесу, и никого здесь нет — только мы да дед-мороз в кричаще-красной шапке. Почему ты не хочешь говорить? Я и без того тебя узнал под маской, ты — Янка. Как ты меня узнал? По волосам, по глазам — они всегда у тебя такие грустные, даже когда ты улыбаешься. Ну, иди… Я хочу снять маску, мне в ней жарко. Хорошо, я пойду с тобой. Не зажигай свет, здесь так хорошо… и так тихо, как никогда не бывает в классе. А снаружи падает такой удивительный свет. Что это? Не бойся, это светится снег, пойдем, будем смотреть в окно. Но нам уже нужно возвращаться. Будешь танцевать все время со мной? Буду; как холодно на улице. Я тебя провожу домой. Провожу тебя домой из школы. У нас уже кончились занятия, пойдем на площадь, посмотрим, как поднимают на колокольню новый колокол, его тянут шесть человек, посмотри, эти колесики — подъемные блоки, мы учили это по физике. А вы этого еще не проходили? Посмотри, тут на витрине… Нет, сегодня я должна идти сразу домой: вчера мне попало, когда я задержалась. Мама узнала, что у нас не было никакого театрального кружка, — Эва ей проболталась. Она сказала, что мы просто шатаемся по улицам, а мама сказала, что если мы хотим вместе заниматься, то тебе надо прийти к нам. Приходи! Ну, пойдем, не бойся! Это моя мама! А почему она все время так на нас смотрит? Это тебе так кажется. Нет, факт, что смотрит, а мне это неприятно, я лучше уйду… Почему ты вчера от нас ушел? Мне было неприятно… Я хочу пить, пойдем куда-нибудь пить лимонад, хотя бы вот сюда, на станцию! Посмотри, сколько здесь народу, все куда-то едут, только мы никуда не едем, но этого никто не знает, все могут думать, что мы куда-то едем. А может, и едем, только наш поезд не пришел, пойдем посидим в зале ожидания, а когда придет наш поезд, сядем в него и поедем далеко-далеко — в Варшаву или в Бомбей. Внимание! По первому пути проходит паровоз! Граждане пассажиры, сообщаем время отправления экспрессов… Это как раз для нас, наш поезд будет обязательно экспрессом! Видишь, все отправляются, только наш еще не пришел, может, придет завтра, а может, послезавтра — экспресс не ходит каждый день. Может, он вообще не придет, но мы придем опять: нам тут хорошо, мы можем ждать его и держаться за руки — это лучше, чем слоняться по городу и бояться, что встретим твоего отца.
Молодой человек, сказал доктор, эта нога у тебя сломана. Как это случилось? Во время хоккея. О, ты, оказывается, спортсмен? Ну, ничего, сможешь еще быть чемпионом, а пока придется полежать недельки две, ногу — в гипс, и обращайся с ней осторожно! Мама, я могу ходить в школу? Конечно, нет. Я знаю, дома тебе уже скучно, но придется потерпеть. Ведь к тебе чуть ли не каждый день приходят товарищи и приносят уроки. Здравствуйте, мальчики, садитесь! И приходите почаще, а то ему одному скучно, он уже горюет о школе. Ха-ха-ха, мы знаем! Не так горюешь по школе, как по кому-то другому в этой школе. Только ты ее, пожалуй, уже не увидишь: позавчера у нее умер отец, у него был рак, и они теперь уедут куда-то в деревню — так хочет ее мама. И они на самом деле уехали. Напрасно я ходил на переменах по коридору и оглядывался, ходил на костылях, все мне завидовали, даже учителя улыбались и говорили, что я как ветеран войны, но мне все время было очень грустно. Не знаю даже, куда она уехала. Собственно, это даже хорошо, можно было думать, что они вовсе не переехали в другое место, а она просто ждала на вокзале и как раз тогда пришел наш поезд, а меня там не оказалось. Что поделаешь? Она села и уехала в Варшаву, а может быть, в Бомбей и где-нибудь меня ждет.
— Болит еще колено? — спросил Эдо Янош и немного виновато улыбнулся.
— Нет, — сказал я, — уже пойду играть.
Я играл, хотя колено у меня болело. Я чувствовал боль и несколько дней спустя, во время танцев. Поэтому я был рад, что могу пойти на минутку прогуляться.
— Здесь так странно, — сказала Яна.
И правда, здесь было странно. Железобетонные столбы при лунном свете выглядели как ребра какого-то великана. Недалеко журчал ручей — днем мы его никогда не слышали, а сейчас он журчал громко. Мы сели на ржавый ковш от экскаватора. Оттуда было ясно видно, что шестой столб слева стоит в наклонном положении. Перед обедом на это обратил внимание и мастер и приказал нам выровнять его. Ничего, — сказал он, — расковыряйте немного бетон, а потом раскачайте столб. А если он сломается? — робко спросил Эдо Гаммер. Бросьте, — засмеялся мастер, — это железобетон. Как он может сломаться? Когда столб сломался, мастер был очень удивлен. А мы — нет. Мы пробовали его уже прежде выпрямить и тогда его надломили. Мастер не знал, что делать, вынимать из земли обломок столба — чертовски трудная работа, и тогда он ушел, чтобы не видеть, как мы будем бетонировать сломанный столб.
Вскоре после этого пришел директор с главным инженером. Мы боялись, что они заметят криво стоящий столб, но у них была другая забота.
— Дело вот в чем, ребята, — сказал инженер, когда мы все собрались вокруг него, — нужно, чтобы забор был готов до конца месяца. Речь идет о выполнении плана, а значит, и о премии для всего завода. Вот мы и хотим, чтобы вы сказали свое слово — справитесь или нет. Если нет, то мы поставим сюда бригаду рабочих, а вас переведем на другое место.
Он пытливо посмотрел на нас. Мы все опустили глаза, никто не хотел говорить первым.
— Хорошо, — откликнулся наконец Эдо Гаммер, которого мы выбрали бригадиром, — но с материалом должно быть лучше, чем до сих пор. Два дня мы просто слонялись по заводу, потому что не было столбов. Сейчас почти все столбы поставлены, а плит так и не видать. Значит, опять будем простаивать?
— Не бойтесь, материал будет, — сказал инженер. — Сегодня мастер поедет за плитами, и завтра к десяти они будут здесь.
— Смотрите, ребята, — добавил он через некоторое время. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я вас впутываю в историю или что-нибудь в этом роде… Работа тяжелая, времени мало, может быть, придется работать больше, чем по восемь часов, может, даже десять-одиннадцать, если хотите справиться с этим делом. Но ведь вы мужчины, черт возьми!
Одиннадцать часов! Это нам не нравилось. Ведь по этому поводу есть закон, — заскулил кто-то. Но в то же время нам было жалко оставить работу, в которую мы уже втянулись. Давайте сюда бригаду рабочих, пусть они сделают половину, а мы сделаем другую, половину, — предложил Эдо Гаммер.