— Нет, — брезгливо отвернулся он.
— Должен!
— Должен?
— Конечно.
Он ваял в руки бутылку.
— Тогда ладно, раз должен.
— Подожди, не торопись, — сказал я.
— Тост?
— Оставь это, — проворчал брюнет и повернулся к окну. — Наш мальчик уже храпит, — ухмыльнулся он.
— Оставь его в покое.
Франт поднял бутылку.
— Друзья, да здравствует двадцатый век!
— Что это должно означать?
— Тост.
— Бессмыслица!
— Да здравствует двадцатый век!
Франт сделал несколько глотков.
— Н-да, посмотреть на тебя — никогда не подумаешь, — сказал брюнет.
В соседнем купе кто-то, сильно фальшивя, затянул песню «Как солдата призывали». Брюнет заколотил огромными кулачищами по деревянной перегородке, но песня не умолкала.
— Вот это сила! — сказал я. — По одному зонтику видно, что сила. Даже пьет с размахом. За целый мир.
— Только за двадцатый век, — поправил меня франт. — Не путайте понятия, друзья.
— Не переброситься ли нам в картишки? — предложил брюнет, бросив на сиденье колоду потрепанных карт.
— Все равно, — ответил я.
Мы оба посмотрели на франта.
— Играешь в карты, нюня?
— В карты?
— Присоединяешься?
— В «шестьдесят шесть».
— Кажется, ты не очень годишься для «шестидесяти шести».
— Это мы еще посмотрим.
— Не задавайся, нюня!
— Будем играть на запись, — предложил я.
— Договорились, играем на деньги.
— Зачем на деньги? — испугался франт.
Брюнет строго посмотрел на него.
— Необходимо.
Я роздал карты и на куске газеты начертил три колонки.
— Как расписать вас? — спросил я. — Я не знаю ваших имен.
— Это неважно, — сказал брюнет, — так запомним, кому куда записывать. А этому можешь нарисовать зонтик.
— Я даже на работе не предупредил, что не приду, — вздохнул франт, держа веер карт. — Меня будут ждать. И надо же, как раз когда я попал в хорошую бригаду. Тысяча восемьсот в месяц — это денежки!
— Дурень! — хихикнул брюнет. — Дадут в газету объявление: «Потерялся попугай. Особые приметы — зонтик».
— Завтра меня и так пошлют домой, — сказал франт. — Только напрасно потратились на билет.
— Ходи же наконец.
— По сколько?
— Очко — три кроны.
— Не много ли? — возразил франт.
— Сам сказал, что спишь на деньгах.
— Это кто — я?
— Давай играй.
— У меня даже мотоцикла нет.
— Откуда ты знаешь, что у меня мотоцикл? — сложил карты брюнет.
— Я говорю, что у меня нет мотоцикла.
— Оставьте, ребята, — сказал я. — Кому какое дело, есть мотоцикл или нет?
— Неплохо бы попасть в мотосвязь, — брюнет снова раскрыл карты. — Говорил я тому капитану, который нас переписывал. А он отвечает, что сегодня каждый ездит на мотоцикле. Но я добьюсь. У меня еще нет прокола, а это принимают во внимание.
Франт впервые улыбнулся:
— Это романтично — солдатик на мотоцикле.
— Тебя с твоим зонтиком возьмут разве что в парашютисты.
— Меня отпустят, друзья, — и франт выбросил бубнового туза.
Первую партию он выиграл, но карта ему все же не шла.
Брюнет нарочно подыгрывал мне. Через два часа франт проиграл двадцать одну крону.
— Больше не играю, — сказал он.
— Почему?
— Нет смысла.
— Боишься проиграть?
— Не боюсь. Если сел играть, значит, не боюсь. Но нет смысла.
Поезд резко остановился; это была небольшая станция, вся в копоти. Паровоз, откашливаясь, набирал воду, а вдоль состава в халате, который когда-то был белым, бродил продавец пива. Франт поднялся.
— Нужно размяться, — сказал он. — В этом поезде можно заболеть.
— Осторожно, не простудись, нюня. Здесь тебе не Ривьера.
— Не орите — разбу́дите парня, — сказал я и показал на спящего у окна.
— Проспит второе пришествие, — усмехнулся брюнет и отпил из бутылки.
Франт бросил карты на сиденье и молча вышел. Минуту мы молчали. До нас долетал чей-то визгливый голос, который ежеминутно обращался к каждому прохожему, повторяя один и тот же вопрос: «Идет-ли-по-езд-на-Писек». Когда к обладателю этого голоса подошел проверявший колеса железнодорожник с небольшим молотком на длинной ручке и прикрикнул на него, пьяный тенор под дружный смех проскандировал: «Когда-же-ста-рый-этот-по-езд-по-едет-за-паром». Это была бессмысленная забава, но она распространилась как эпидемия по всему составу, и, когда поезд тронулся, весь состав дружно повторял: «Идет-этот-по-езд-на-Писек, идет-этот-по-езд-на-Писек».
— Где же он? — наконец пробормотал брюнет.
— Кто?
— Тот, с зонтиком.
Только теперь я обратил внимание, что нас в купе трое. Я выглянул в коридор: и там — ни души.
— Может, где заблудился? — предположил я.
— Что, если отстал? — испытующе посмотрел на меня брюнет. — На станции?
— Тогда скандал, — ответил я.
Брюнет стал тормошить спящего парня. Тот медленно потянулся, зевнул и сказал:
— Мы уже в Праге?
— Черт возьми, один от нас улизнул.
— А я еще никогда не был в Праге. Что-нибудь увижу из окна?
— Ты понимаешь, что один сбежал?!
— Не может быть! — И парнишка захлопал глазами. — Я хочу спать. Я очень хочу спать.
— Надо бы об этом заявить, — сказал брюнет, — где-то должен же быть ефрейтор с кольтом.
— С кольтом?
— Беги, позови его.
— К черту ефрейтора.
Брюнет нехотя встал и, тяжело шагая, вышел в коридор. Через минуту он вернулся с долговязым ефрейтором.
— Здесь вот сидел, — сказал брюнет, впуская ефрейтора в купе. Ефрейтор жадно посмотрел на бутылку.
— Черт побери, тебя что ж, совсем не беспокоит, что один сбежал?
— Успокойся, индюк, — сказал ефрейтор, — сначала проведем следствие, ясно?
— А не дернуть ли нам стоп-кран и не вернуться ли на станцию? — спросил брюнет, протягивая ефрейтору бутылку. — На, глотни.
— Что ты говоришь… — ефрейтор скривил свою физиономию. — Мне, что ли, за это отвечать? Ведь это мой вагон. Если дернуть стоп-кран, сразу увидят, откуда сбежал человек.
— Что же ты будешь делать?
— Одним больше — одним меньше! После все равно обнаружат. А бензинчик у тебя хорош, хитрец.
— Мы не можем это так оставить, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.
— Играли мы в карты, — начал брюнет, — он проигрывал, но мы не думали его обдирать.
— До копейки бы вернули, — поддержал я.
— Брали у него только в шутку.
Нам удалось уговорить ефрейтора, чтоб на ближайшей остановке он позвонил на предыдущую станцию. Ефрейтор вскоре вернулся. Протискивая свои сгорбленные плечи в купе, он сказал:
— Все напрасно. Никого такого там не видели. На каждой станции есть патруль. Должны были его заметить.
— Что до меня, то мне все равно, — сказал брюнет, — но это, черт возьми, дело серьезное. Не так ли?
— А что, если посмотреть, не пересел ли он в другой вагон?
Ефрейтор согласился. Втроем мы двинулись в бесконечный путь по коридорам состава, заглядывали в каждое купе, но все было безнадежно.
— У меня этот ваш паренек поперек горла стоит, — сказал ефрейтор, — пошел он к черту.
Ефрейтор оставил нас в купе одних и больше не доказывался.
Темнело. Снова раздалась где-то песня и кто-то усердно бренчал на гитаре. Брюнет нажал на маленький выключатель — купе погрузилось во мрак, и только маленький светлый блик отражался на стекле.
И тут тихонько раздвинулась дверь и внутрь прокралась человеческая фигура. Я сразу узнал франта.
— Черт возьми, где тебя носило?
В купе стояла тишина, которую нарушали лишь храп брюнета да сиплое дыхание парня у окошка. Франт нагнулся ко мне и зашептал:
— Я думал, что выдержу до утра, но там чертовски дует. Хоть бы окна в туалете починили.
Потом он взял с полки у окна бутылку.
— Да здравствует двадцатый век, — сказал он тихо и доверительно.
Голоса в соседних купе затихли. Глаза слипались. Монотонный ритм поезда клонил ко сну. «А который может быть сейчас час?» — пришло мне вдруг в голову. Я посмотрел на фосфорические стрелки часов — совсем недавно покрыл их составом. Еще тогда я поругался с заведующим мастерской из-за того, что тот тянул два месяца, но он на это не обратил внимания — у него были черные усики, золотой зуб, а к разносам он, видно, привык! Я смотрел на, светящиеся полоски стрелок, но часы остановились. Впервые я забыл их завести.
Перевод Н. Качуровского.
Альфонс Беднар
ЗЫБКА
Это случилось в июле, во время жатвы, после короткой грозы, которая разразилась перед самым вечером.
Лесков, маленькая деревушка, расположенная под горами, пахла приятной летней прохладой, звенела голосами сверчков и пела шумом воды, переполнявшей поток. Дул слабый ветер, охлажденный недолгой бурей, но установившаяся жара не поддавалась ветру, только медленно, очень медленно распространялась свежесть, прогоняя зной, который пришел в Лесков еще утром, раскалил дорогу, маленькие дворики, стены домов и встревожил народ.
В предпоследней лесковской избе, в верхнем конце деревни, Зита Чернекова слушала радио. Открытая дверь кухни выходила на небольшой дворик и на бетонированные мостки, которые были положены над потоком и вели на большую дорогу. Сквозь дверь в накаленную кухню веяло приятной свежестью. Радиоприемник стоял на крепко сбитой деревянной полке в кухне.
Когда был куплен радиоприемник, Чернек, Зитин муж, сбил из буковых досок полку, вбил в стену толстые костыли и укрепил полку над большим серым ящиком, из которого тянула свои буро-лиловые стебли с мясистыми серо-зелеными листьями «старая дева» — скромное, смешное и никогда не цветущее растение.
Дети уже спали, а Чернека не было дома.
Зита слушала вечернюю программу, трансляцию из зала суда, а суд происходил в городе, и начался он сегодня после обеда.
«Обвиняемый Майерский, — раздавался из приемника суровый прокурорский голос, — из свидетельских показаний ясно, что вы вредитель и, диверсант, вы саботировали, систематически разваливали работу в сельскохозяйственном кооперативе, враждебно высказывались о советских комбайнах и поддерживали кулацкие элементы, целью которых является помешать переходу от индивидуальной системы хозяйства к коллективной — в д