Гал начинал чувствовать, что случилось нечто худшее, чем уход сына из родительского дома.
— Что случилось? Ведь Штефан всегда был хороший, послушный, внимательный мальчик.
Еще сильнее сжала она руки под столом, так что у нее слегка задрожали плечи.
— Был, правда, что был… Так я вам все расскажу, все, с начала и до конца, раз вы ничего не знаете.
Она окинула взглядом кухоньку, знакомые предметы, среди которых прожила всю жизнь, как бы спрашивая совета, с чего начать.
— Когда вы ушли от нас, было лето. Тогда-то все и началось. Ребята, которые скрывались в горах, спустились с Втачника, взяли с собой и наших из деревни и направились к восставшим. Вначале было тихо, но когда мы услышали, как в долине загромыхали пушки, то поняли, что дело плохо и что им не удастся сдержать напор немцев. Много наших погибло. Раненых укрыли в деревне так, чтобы никто не узнал, что ранены они были в этом бою. Уцелевшие ушли в сторону Втачника, но на этом не успокоились. Они устраивали аварии на железных дорогах, перерезали электропровода, шедшие к фабрике и на шахту. А мы жили спокойно, фронт нас обошел. Но потом в школу пришли немецкие солдаты. Было их около тридцати. Наверно, их послали охранять электропровода.
Мой Штефан был хороший хлопец, дома все делал, как взрослый, но характер у него был беспокойный. Два раза я, его мать, вставала перед ним на колени. Пришел он однажды и говорит:
— Мама, все ребята ушли в горы. И я должен идти. Позорно мне оставаться в деревне.
Ведь ему только что исполнилось шестнадцать. Я сердилась на него, кричала, плакала. Опустилась я перед ним на колени (это было первый раз), но ничто не помогло. Он тоже заплакал, но ушел.
Потом он дважды приходил домой ночью. Я всегда давала ему что-нибудь с собой в горы, но больше уже не просила остаться. Все равно бы он меня не послушал.
Тут она на минутку умолкла и положила одну руку на другую.
Гал молчал. Он ждал, пока она сама не соединит нить воспоминаний. В душе он чувствовал, что матушка Горская рассказывает эту историю не столько ради него, сколько ради какой-то тщетной надежды, что в ее рассказе эта история закончится иначе, чем в жизни. Это была единственная возможность быть рядом с любимым сыном.
— Уже приближалась весна, когда все это случилось. Всю зиму наши благополучно прожили в горах, и вдруг однажды соседка кричит мне под окном: «Вашего сына Штефана схватили, он в школе, бегите его выручать».
Я страшно испугалась. Раз уж он в школе, то дело плохо, плохо с сыном коим единственным.
Побежала я что было сил. Солдаты, стоявшие у школы, жили у нас уже давно, так что мы всех их знали, они и пустили меня к начальнику. Он был, пожалуй, ненамного старше моего Штефана.
Сын как раз стоял перед ним, по бокам — два солдата. Но чего не сделает мать? Упала я там на колени (это было второй раз) и стала просить начальника, чтобы он отпустил Штефана, ведь мой мальчик — еще ребенок. Но он не отпустил — ведь он тоже был еще ребенок. Будь он постарше, с ним можно было бы разговаривать, а с этим — нет. Он кричал, чтобы я ушла, а два солдата тащили меня вон. И даже мой Штефан на меня зарычал: «Встаньте, мама, не просите!»
Бедный мой! Этим он еще больше рассердил начальника. Я предчувствовала, что будет плохо. Обняла я сына, положила ему свою руку на сердце, как бы охраняя его, сердечко мое… и в это время молодой немец выстрелил, выстрелил прямо через мою руку в сердце Штефана. В тот момент не было больно, только что-то страшно кольнуло меня в сердце. Я почувствовала, как сыновняя кровь смешивается с моей. Не уберегла я его, сердечко мое!
Матушка Горская замолчала. Она не плакала. Еще бы, сколько раз восстанавливала она в памяти это событие! Тут уж не хватит слез. И вот она положила правую руку на стол.
С тяжелым чувством ужаса и удивления смотрел Петер Гал на запястье натруженной руки с большим шрамом, оставленным пулей из пистолета немца, который был так же юн, как Штефан.
Она дотронулась до шрама.
— Сейчас болит. Уже давно зажила рана, а все еще болит. Как только я на нее посмотрю, так заболит… А вы хотите у меня его взять!
Гал смотрел на женщину, не сознавая, но предчувствуя, что он не привезет домой картину и не даст ее на выставку, хотя после всего того, что он здесь услышал, ему всей душой захотелось получить портрет Штефана.
Матушка Горская встала.
— Пойдемте со мной!
Они вошли в комнату. Галу хорошо была знакома ее полутьма. Все здесь было по-старому. Стол накрыт белой скатертью, высоко застланы кровати, на одной из которых он спал. Вторая кровати как бы ждала своего владельца.
Как это бывает в деревенских домах, в углу находился небольшой алтарь с образом Девы Марии, обнаженное сердце которой пронзало семь мечей. Этот образ теперь висел на боковой стенке. Матушка Горская указала на алтарь.
На месте образа Девы Марии висел портрет Штефана, портрет солнечного мальчика. Его лицо улыбалось, глаза щурились от солнца, белокурые волосы отливали золотом. Около картины лежали цветы. На полочке, покрытой вышитой полоской, постоянно горел огонь.
Гал не в силах был произнести ни слова. Та скорбь, которую он почувствовал и увидел, потрясла его. Он стоял лицом к лицу со своей картиной, игравшей роль божества, к которому устремляла взор материнская любовь и боль.
Она поправила цветы, посмотрела, правильно ли сгорает воск вечного огня, и вернулась к Петеру.
— Каждую минуту прихожу я сюда поговорить с ним, рассказать ему, что нового. Хотя бы так мы вместе, сын мой единственный, мой солнечный мальчик.
Петер Гал нежно обнял матушку Горскую за плечи, взял ее руку и ласково погладил шрам, оставленный немецкой пулей, как будто хотел успокоить жгучую боль.
— Не сердитесь на мои глупые вопросы. Я не знал, что здесь произошло. Признаюсь вам, что я собирался уехать отсюда тотчас же, как только выхлопочу у вас картину. А сейчас я хочу вас попросить разрешить мне остаться у вас на несколько дней. Я не уеду, пока не нарисую и ваш портрет.
Матушка Горская добродушно улыбнулась.
— Какие там просьбы? Живите сколько хотите, сколько вам понравится.
Она показала на одну из кроватей.
— Спать будете, как тогда, на своей кровати.
Потом она повернулась к портрету сына.
— Сын мой дорогой, если бы ты знал, кто к нам приехал.
Обрамленный цветами, озаренный вечным огнем, улыбался со стены, прищурив глаза, солнечный мальчик.
Когда художник Петер Гал покидал Полночную Леготу и в последний раз смотрел на деревеньку, из которой молодежь ушла в дымящую долину, а старики со своими воспоминаниями медленно вымирали, в его памяти встал шофер, оповещающий о приезде в деревню: «Полночная Легота, конец света». Еще больше рассердился Гал на него. Ведь эта покрытая дымом долина, с ее кипучей жизнью, с сетью железных дорог и расходящихся во все стороны проводов высокого напряжения, и эта маленькая умирающая деревушка взаимосвязаны, зависимы друг от друга.
Заходящее солнце вырисовывало контуры гор, на темени которых были луга, а по двум склонам — тихие долины с сенниками, с грудами камней, напоминавшими древние могилы. Вечерние тени покрывали крыши деревни. Под одной из них осталась матушка Горская.
Последний раз глядя на удаляющиеся горы, художник вдруг понял, как он назовет портреты:
«Мой край» — мать, «Солнечный мальчик» — ее сын.
Перевод Т. Мироновой.
Ян Йоганидес
ЛИЧНОЕ
— Умер товарищ Мецко, образцовый работник, хороший человек. — Оратор отвел глаза от присутствующих и опустил их на лист бумаги с надгробной речью. — Мы знали товарища Мецко много лет. Некоторые из нас — еще по подпольной работе во время фашизма, другие только слышали о нем, здоровались с ним, решали разные вопросы производства, обращались к нему за советом. Он был примерным работником, супругом, отцом, воспитателем, мы потеряли в его лице специалиста с широким кругозором. Два года назад, когда необходимо было помочь оравскому филиалу завода «Тесла», товарищ Мецко первым добровольно записался в небольшой ударный отряд, поехавший на север, чтобы помочь выполнению плана на молодом сестринском предприятии. Он был сознательным человеком. Его не надо было убеждать в необходимости этой миссии, он знал, где его место, и отправился туда без колебаний. Но твой уход огорчил всех нас, товарищ Мецко. И там, на оравской «Тесло», вдали от друзей, родных и сотрудников, ты неутомимо, вдохновенно работал, подчас жертвуя собственным отдыхом. Ты находил время для выступлений в заводском клубе в качестве актера кукольного театра, именно ты был инициатором «Послеполуденной детской радости». Не знаю, как выразить тебе нашу благодарность за усердие и энтузиазм, с которыми ты работал в нашем заводском клубе Революционных профсоюзов. Ты был хорошим членом профсоюза, честь твоему труду. Мы тебя знали и доверяли тебе. Впрочем, действительно ли мы знали тебя?
Ветер приподнял красное знамя, покрывавшее гроб; одному из пожарных, кларнетисту, кто-то из толпы протянул откупоренную бутылку содовой воды. Кларнетист передал ее дирижеру.
— Почему ты так внезапно покинул нас?
У дирижера взял бутылку невысокий пожилой мужчина в сером костюме, с бородавкой подле самого глаза; он держал под руку супругу покойного и лил ей воду на лицо сквозь вуаль, пока какая-то женщина не отобрала у него бутылку и не приподняла вуаль у потерявшей сознание вдовы.
— Почему ты так внезапно покинул нас?
Алиса, вдова Мецко, стоит у окна и смотрит в небо, как бы к чему-то прислушиваясь.
Как все это близко, еще так близко, словно лишь должно произойти! Как же ты поживаешь? Давай поговорим. Время покурить перед сном. Или время вернуться к далекому прошлому? Уходить вдаль — значит, и возвращаться издали, и если кто-нибудь уходит, не говори, что он удаляется, — быть может, он в этот момент начинает возвращаться, ибо, как сказано, каждый должен иметь где-нибудь постоянное пристанище. Поэтому никогда не тверди «побудь со мной» и «не уходи», ибо при этом ты сама начинаешь уходить, удаляешься первая. Ты сама говорила: