Утром пришел к ним Матей и начал ругаться.
— Геройский вы народ, дай вам волю — так вы весь свет перевернете. Только смотрите, как бы при этом не сломать себе шею.
Тут-то и поднялся Мишо Рандак и все Матею объяснил, за всю бригаду. Что они, мол, и такие, и сякие, но не вредные, что уважают и возраст, и работу других, но никто не имеет права смотреть на них свысока, и нос воротить, и все такое прочее. В общем, никто уже толком не помнит, что там Мишо еще говорил, но тогда же Матей взял их под свою опеку. В тот день, собственно, и родилась их бригада. Теперь вот Мишо в больнице, а они и понятия не имеют, как и когда это с ним приключилось.
— Да чего уж тут, Мишо это теперь не поможет… а вы должны были бы знать об этом, — сказал Матей.
— Должны были, должны были! Ты сам первый должен был знать! Ты ведь наш духовный пастырь, а мы лишь твоя паства! — бросил Феро меж двумя затяжками.
Матей вскочил так стремительно, что стул отлетел в сторону. Курачка бросился их разнимать.
— Да что вы, хлопцы, в своем уме?!
Но в Матея словно бес вселился.
— Не мое это дело! У меня и без вас работы по горло. Я и без вас обойдусь! Без того, чтоб вы на моей шее сидели.
Курачка поднялся.
— Пойдемте-ка лучше на свежий воздух, тут накурено, голова кругом идет.
Он кликнул кельнера, уплатил по счету и начал теснить широкими плечами своих товарищей, словно сгоняя всех в стадо.
На улице было темно и тихо.
— А не податься ли нам в Дакс? — предложил Густо.
— В эту коптильню я не ходок, — строптиво отрезал Йожо.
Единство дало трещину. По узкой улице прошел патруль и остановился перед входом в небольшой скверик, что разместился на стыке двух улиц.
Над окрашенными в красный цвет лавками шелестели листья осины, а чуть поодаль темнели невысокие тисы. Тоно Курачка мигнул Йожо, подхватил ближайшую лавку и поставил ее напротив той, около которой все остановились. Молча сели.
— Говорил я с главным врачом, — начал Матей. — Видать, порядочный человек. Сказал ему, что парнишка один как перст, что этой осенью думал в вечерний техникум податься. Главный обещал сделать все, что в его силах.
— А что в его силах? — спросил Густо, и глаз его снова начал косить. Густо волновался.
— Боюсь, что мало, хлопцы. Двадцать лет, это такой подлый возраст… для тубиков, — медленно выговорил Матей. Потом, отвернувшись, уставился куда-то вдаль. — Феро прав, больше всего я тут виноват. Знал ведь, что нет у парня отца, а душа у него нежная, словно девичья. Это по всему видно было, а с такими легче всего беда приключается. Сам вызвался заботиться о вас, сам и на комитете обязался — бог знает отчего, — тогда казалось это вроде бы и неплохо — вас немножко в струю направить, а может, еще почему… А теперь дело ясное — все эти мои старания… просто… Не то, значит, следовало бы…
— Как же это тебя понять? — загудел Яно. — Ты что, пепел, что ли, на голову себе собираешься сыпать?
— А еще говоришь, что не пастырь, — обронил Феро язвительную фразу. Но язвительность была только для виду, и лучше всех это почувствовал сам Матей.
— А ну-ка, кто перескочит через этот куст, — закричал Густо своим чуть пронзительным голоском; в эту минуту казалось, он сам преисполнился уважения к себе за то, что его осенила такая счастливая идея. Как ни в чем не бывало он помчался к густому, словно круглый шар, декоративному кусту.
— Этого только не хватало! — прикрикнул на него Яно. — Угодишь ногами — попортишь всю красоту, тут-то мы и попадемся, тут-то и возьмут нас за жабры.
— Внимание! — озорно заорал Йожо и тоже разбежался. Чувствовалось, что ребята стараются вовсю, лишь бы забыть о неприятном разговоре.
— Чего там! — гудел Яно. — Настоящий парень через это на одной сломанной ноге сиганет.
— Ребята, здесь газон. Как бы милиционер не засек, — предостерег Матей.
— Патрон, заткнись и прыгай, если ты не баба, — грубо оборвал его Феро. Но ему все-таки не удавалось скрыть того, что он попросту пытается что-то перекричать в самом себе. И вдруг сам Матей, сунув в рот два пальца, засвистел богатырским посвистом и, разбежавшись, легко, по-мальчишески, как будто собираясь сделать над кустом сальто-мортале, перекувырнулся через куст и проехался по газону, раскинув крестом руки. Остальные падали на него, сбивая друг друга; из общей кучи неслись вопли, свист; всех охватила безудержная мальчишеская радость. Курачка, оставшийся в одиночестве сидеть на лавочке, встал, сложил ладони рупором и заорал, словно в день страшного суда.
— Эй, берегись!
Все вскочили; у Йожо глаза были, как у оторопевшего шалунишки, который вот-вот готов дать деру.
— Где?
Курачка громко рассмеялся.
— Молчи! — прикрикнул на него Матей. — А то еще накликаешь кого-нибудь. — Он взял лавочку и поволок ее на место. И как только ему удалось поднять ее! Неприметный вроде мужичонка, а сколько силы!
Яно пригладил свои густые каштановые вихры.
— Только уговор, братцы, шляться можете сколько угодно, а завтра на работе как штык. Теперь нам осрамиться нельзя, теперь уж хвост держи трубой!
— А мой последний поезд — тю-тю! Теперь жди до трех, разрази вас гром! — опомнился Феро.
— У меня автобусы тоже уже не ходят, — отозвался Густо.
— Э, да что там, тепло, можно и на лавочках переспать.
— Если кто не прочь, могу одного с собой прихватить, — предложил Матей. — Правда, на автобус теперь рассчитывать нечего, но через час мы так или иначе дома будем.
— Да и меня, пожалуй, старуха не вышвырнет, если я приведу кого-нибудь, — присоединился к нему Яно.
— Привет! — рассмеялся Йожо. — Ничего себе, приглашение.
— Погоди, трепач, — рассердился Яно, — вот получишь квартиру, тогда посмотрим. Семейное счастье так разрастется, так опутает, что твой барвинок. Скажем, места у тебя в трех комнатах хватает. Да только ее все из себя выводит — и бригада, и то, и се, а пуще всего эти «гулянки».
Мне показалось, что речь Яно все как-то пропустили мимо ушей. Матей ткнул Йожо пальцем.
— А ты, красавчик, где ночевать собираешься?
— Обо мне не беспокойся, — засмеялся Йожо, — не пропаду.
— Эх, ребята вы мои, ребята! — вздохнул Матей. — Работать вы вроде мало-мальски научились, ничего не скажешь. Глядишь, и по-социалистически вкалывать начнете. А вот жить, жить… черта лысого!..
— А это что, так при социализме бранятся? — съехидничал Йожо.
— Ты бы помолчал, красавчик, смотрю вот я на тебя и вижу, живешь ты вроде как человекоподобное; я бы и рад помочь тебе человеком стать, а ты ни в какую, тебе этот обезьяний запах по душе. — Матей помолчал немного и добавил: — А ежели бы ты, в конце концов, и сам того захотел, все равно ничего бы не вышло. Ничему бы я тебя не научил. Ну чему я, твой пастырь, могу тебя научить, ежели я и сам понятия не имею, как все должно быть?..
Матей невольно вернулся к теме, которой мы коснулись вчера вечером, сидя за столом. Видно, мучила его загадка — ну и что, что из всего этого получится, ежели человек, к примеру, привыкнет даже книжки читать. Прочитает, скажем, и на дискуссию пойдет, если подвернется такая, встанет и мнение даже свое перед всеми вслух выскажет — вот тебе и все, культурное мероприятие проведено. А потом вдруг, глядишь, с женой ссору затеет, разругается в дым. И все по глупости. Иль сынишку отлупит. А ведь можно было бы и по-другому… Оно, конечно, парнишка выдюжит. Да случаются вещи и похуже.
Скажем, сидишь ты на собрании, и выходит тут начальник цеха, и несет одни чистые глупости. Или же… в общем неверно все излагает, а может, даже и несправедливо говорит. И ты знаешь, что не прав этот мужик, а вместо того, чтоб подняться да свое противопоставить, сидишь себе и сидишь, в голове такая муть, а язык за зубами держишь. Говорить? Не говорить? Стоит? Не стоит? Может, мужик этот обозлится, и наживешь ты себе врага — начальника. С полчаса пройдет, пока решишься рот открыть, а то и вовсе не откроешь.
Видно, гложет это Матея, раз он все к одному и тому же возвращается.
Конечно, работать по-настоящему люди научатся. И в театры ходить, и книжки читать, и ножом с вилкой орудовать привыкнут. Только это все еще не значит «жить по-социалистически».
Занятный человек Матей, это факт. «Колоссальный парень», как сказали бы теперь в Братиславе на самом современном жаргоне. И вправду «колоссальный», хотя ничего в нем колоссального нет. Лицо узкое, живые глазки, в них нет-нет да и промелькнет выражение, какое встречаешь у людей, прошедших огонь, воду и медные трубы. На первый взгляд он производит даже неприятное впечатление. С таким пуд соли съешь, прежде чем разгадаешь его характер: доброта и мужество его обострены и собственными жизненными передрягами, и опытом предшествующего поколения — всю жизнь трудившихся отцов и матерей. Его мудрость и чуть горька, и насмешлива, и сердечна, и по-молодому задорна.
— Пошли, бригада, бай-бай! — свистнул Матей, давая знак расходиться.
Яно и Густо потопали вниз, на остановку четырнадцатого, а Пишта и Феро направились к мосту через Дунай. Йожо с минуту мялся на месте, как человек, раздираемый сомнениями, а затем зашагал к ближайшей улочке.
— Не запутайся в какой-нибудь юбке! — крикнул вслед парню Феро, и в ответ ему с трех сторон грянул смех.
Я попрощалась с Курачкой.
— Вот вы теперь их всех видели, наших хлопцев, — сказал он. — Мировые ребята, а?
— А вы? — ответила я вопросом на вопрос. — Вы же целый вечер были самым кротким из них. А мне казалось, что стоит вам только развернуться — так по земле гром пойдет…
— Ну с чего бы мне разворачиваться! — усмехнулся он. — Мотор у меня слаб, пью мало.
— А что, не любите?
Он опять усмехнулся.
— Люблю — не люблю. Не могу, нельзя мне.
Я оглядела размах его плеч. Они возвышались, словно горный массив.
— Да чему же это повредит?
— Сердце шалит у меня. Сердце, будь оно неладно. Давно это, доктора уж готовы рукой махнуть. В Маутхаузене заполучил.