В доме Гаральда все были заняты работой. Эдда готовила еду, поминутно помешивая что-то в горшке, пробовала и добавляла необходимые, по её мнению, травы. Гореслава заприметила, что свеи в Сигунвейне любили пищу с какими-то былинками. В кузне были аккуратно развешены пучки трав; многие Наумовна знала, потому что сама собирала в лесу возле печища: материнку, заячью кровь, планун.
Гаральд сидел в резном кресле возле очага, облокотившись о незамысловатый по сюжету ковёр из овечьей шерсти, сотканный его женой, и дремал под стук дождя.
Гевьюн над сундуками хлопотала, старую и рваную одёжу отбирала, а новую проветривала. Эймунда, ловко орудуя иглой, сшивала два полотнища шерстяной ткани, чтобы сделать некое подобие плаща с разрезами по бокам, а Гореслава ей помогала.
Заворчал во дворе Урих — косматый огромный пёс, который только Гаральда хозяином признавал. Всё громче и громче бурчал злобный Урих и наконец залаял в полный голос.
Хозяин поднялся со своего места, подошёл к двери. С улицы пахнуло сыростью; несколько капель дождя упало на порог.
— Зачем ты пришёл, Кнуд, — пёсье ворчание при звуке голоса Гаральда приумолкло. — Дождь не кончится до утра, а я не поплыву в непогоду.
— Сигурд зовёт тебя к себе.
— Пусть Рыжебородый немного обождёт.
— Ты испугался дождя, Гаральд?
— Нет, я только надену фельдр, Белобожник.
Хозяин вернулся в комнаты и пошёл к сундукам; услужливая Гевьюн подала ему серый фельдр. Снова хлопнула дверь, послышались удаляющиеся шаги.
Хозяйка, доделав свою работу, накинула на голову полотняный платок и вышла во двор.
Эдда замурлыкала какую-то песенку и подвесила котелок с водой над очагом. Она часто пела в ненастную погоду, и песни её были бесконечны и немного печальны.
Эймунда отложила в сторону свою работу и с унынием посмотрела в окно.
— Долго мне ещё не видеть Рамтеру, — вздохнула она. — А я так хотела снова доехать до Чёрной Излучины.
— Странное вы племя свейское: имена у всех мудрёные, а места по-нашему называете, — усмехнулась Гореслава. За те немногие дни, что провела она в Сигунвейне, сдружилась девка с хозяйской дочкой, почти как с равной с ней говорила. От неё-то много про свейские обычаи и узнала.
— До того, как Чёрный Калуф основал здесь своё поселение, берега эти заселяли люди, подобные тебе. Они и прозвали то место, где темнеет вода в протоке Чёрной Излучиной.
— А что с ними стало?
— С кем, Герсла?
— С теми. Кто жили здесь до вас.
— Когда приплыл Калуф, некоторые из них разбежались, другие храбро сражались и гибли от наших мечей. Те, кто выжил, стали рабами; потом их продали.
— Продали, как скот, за несколько гривен?
— Да. Так всегда было и так всегда будет. А теперь кликни Дана. Пусть он заседлает Гвена.
— Неужели в дождь поедите?
— Нет, — улыбнулась свейка. — Если за отцом приходил Белобожник и позвал к Рыжебородому, то вернётся он за своим конём.
— А кто этот Белобожник?
— Кнуд. Он как-то сплавал вниз по рекам к грекам и от них узнал о Белом Боге. И стал он для него милее Одина и Тора. Оттуда и прозвание его: Белобожник. А теперь иди.
Эймунда осторожно сложила неоконченную работу, убрала её в один из сундуков и села на медвежью шкуру. Заблестели блики огня в её серьгах и браслетах, которых она не снимала даже дома.
Тихонько дверь заскрипела; старый Вьян морду в щель протянул, повёл носом. Эдда замахнулась на него: пёсья морда быстро исчезла. "Служить не служит, а есть просит", — пробурчала служанка.
… Наумовна же насилу Уриха обойти сумела. Пёс не любил её, потому что не причислял к сигунвейцам, но встречался с ней редко, так как спал в дальнем конце конюшни, что ближе к скотному двору; днём же он бесцельно бродил по двору, если хозяин был дома, и уходил с ним, если Гаральду случалось куда-то отлучиться.
Дан прятался от дождя в конюшне. Когда вошла Гореслава, он чинил конскую упряжь.
— Эймунда велела тебе заседлать Гвена.
— Хорошо. Только он сегодня буйный, целый день бьёт копытом о пол.
— Не мне же на нём ехать.
Наумовна уже снова вышла во двор, когда корел её окликнул:
— Я тебе подарить кое-что хочу.
Дан протянул ей резное колечко, простенькое, но сделанное с душой.
— Много дней я его резал, для кого, не знаю. А тут хозяин тебя привёз, и понял я, что тебе его подарить должен.
— Спасибо, — девка надела колечко на палец, и слёзы на глаза навернулись. Вспомнилось ей то колечко, что в Черене осталось, то, что Светозар ей на палец надел. Где ж оно теперь, колечко серебряное? Миланья ли на пальце его носит, или же отдал Добрыня его отцу с матерью. Ох, не уберегли они девку, да и сама она себя не уберегла.
И захотелось Гореславе выть, выть, как, наверное, выла Всезвана, Эльгина мать, по погибшему урманину. Боги, Боги, чем провинилась перед вами? Чур, пращур мой, почему не уберёг внучку твою от полона?
Верное имя дали ей люди: не Слава она, а Гореслава. От того-то и горюшко за ней попятам ходит.
Но удержалась девка, не разрыдалась. Закусила губы и медленно, не боясь ни дождя, ни злобной собаки, пошла к дому. Слышала она потом тяжёлую поступь Гаральда, его разговор Гевьюн, но не обернулась. А после, уже за работой, Эймундой не доделанной, сидучи, видела она сквозь капли дождя, как выводили на двор Гвена. Конь шёл неохотно, уши прижал, но свей на это внимания не обращал. Он быстро справился с жеребцом, сел в седло, закутался поплотнее в фельдр и выехал за ворота.
… Снился Гореславе сон под стук дождя. Спала она в доме, рядом с Эддой у очага, в котором из-за осенних холодов горел огонь.
… Падал снег, густой и белый. Она стояла на берегу замёрзшей реки и ждала кого-то. Тишина, ни единого звука, а мороз крепчает. Переминается Наумовна с ноги на ногу, полушубок поплотнее запахивает. И выезжает из лесу, что на другом берегу, вершник. Он едет к ней по речному льду и улыбается. Тут вдруг лёд под ним проламывается…
Лица его она опять не видала.
4
Облетели листочки с деревьев, унёс их с собой ветер. Хмурый Стрибог приказал своим внукам кружить над землёй, подымать на море волны большие. Грудень всего в одном шаге был теперь от листопада, а вместе с ним и морозы лютые.
Гореслава быстро по камушкам бежала, торопилась Эймунде сказать, что разузнала по её велению. Совсем рядышком вода холодная плескалась, а на ней лёгкие ладьи у каменной насыпи покачивались, последние деньки доживая. На этих лодочках свеи в Нево выплывали рыбу удить. У Гаральда тоже своя ладья была, но её среди других теперь не было: хозяин ещё ранним утром вместе с Гюльви уплыл в море.
Тропинка круто к ернику свернула; девка минутку помедлила: на ногах у неё обуви не было, ведь по печищу до первого снега босиком бегала, и смело вбежала в ерник. Сосновые иголки не причиняли вреда ногам, хотя и толстым ковром устилали землю.
Эймунда сидела у ворот на брёвнышке. На ней не было киртеля, только штаны да рубаха из толстой ткани с причудливым ожерельем, но на руках поблёскивали браслеты, а в ушах — серьги.
"Словно княжна", — подумала про неё Гореслава. Она, тяжело дыша, не спеша шла к хозяйке, мысленно придумывая, что ей скажет.
— Ну, видела ли Рагнара, — набросилась на девку с расспросами свейка. Глаза у неё блестели, а пальцы дрожали.
— Видела. Он у леса Идунн, только…
— Что только? Говори же, Герсла!
— Правы вы были. Дерутся они.
— А Олаф, — сердце у Эймунды упало; не договорила она.
— Трое их там. Рагнар, Олаф и Кнуд.
— А Белобожник-то что там делает?
— Суд вершит, смотрит, чтобы до смерти друг друга зашибли.
Свейка бросилась во двор; Гореслава слышала, как она что-то кричала Дану. Скоро корел вывел за ворота лошадь; вслед за ним вылетела Эймунда в не застегнутом киртеле. Она по-свейски прикрикнула на нерасторопного Дана и необычайно ловко вскочила на лошадиную спину.
— Верхом ездить умеешь? — бросила служанке свейка.
— Умею, только в печище и Черене лошади смирнее.
— Не бойся, Рамтера ещё никого не скинула. Даже Эдда её не боится. Хотя вы, словенки, такие пугливые, только на повозках ездите. Забирайся скорей на лошадь, покажешь, где дерутся.
На лошадином крупе ехать было неудобно: Эймунда пустила Рамтеру крупной рысью.
Свейские лошади резко отличались от словенских. По-видимому, когда-то несколько животных привезли с собой со своей родины первые поселенцы, но с тех пор кони мало изменились. Лошади эти, крупные, с обросшими копытами и густой шерстью, отличались, между тем, красивой головой и лебединой шеей. Таких коней высоко ценили на Западе.
Рамтера была относительно небольшой рыжей кобылой с белой отметиной на морде. Эймунда её очень любила.
Лес Идунн, названный так из-за старой дикой яблони, растущей на опушке, раскинулся вдоль соснового подлеска неподалёку от Сигунвейна. Осенью в нём почти не бывало грибов, зато летом, по рассказам Эрика, часто забегавшего на Гаральдов двор, чтобы поболтать с Гореславой, там было много сладкой ягоды.
Эймунда остановилась у опушки и вопросительно посмотрела на служанку.
— Они там, в двух шагах отсюда. Дерутся на палках. Даже с опушки видно.
Действительно, между прозрачными рядами деревьев мелькали тёмные рубахи.
Свейка соскочила с лошади и побежала к лесу. На бегу она крикнула Гореславе: "Скачи к Ари, скажи, что я велела ему приехать сюда. А если вернулся Гюльви, то передай ему то же самое. Только этот старик может их остановить".
Гореслава не ожидала от Эймунды такой прыти, с которой та скрылась за деревьями. Но не разнять ей противников, это девка точно знала.
Рамтера стояла, уныло понурив голову. Казалось, её усыпил редкий белесый туман, выползавший из болотистого овражка. Когда Наумовна дёрнула её за повод, кобыла прянула ушами и подняла голову. Гореслава с трудом забралась на её широкую спину и ударила пятками по лошадиным бокам. Она соврала свейке, сказав, что умеет ездить верхом. Ну, Увар пару раз вместе с другими девками катал на своём белом жеребце, да в Черене Изяслав, смеясь, разрешал проехать пару шагов вдоль реки на коне-огне. Но ехать нужно было. Наконец, Рамтера поняла значение пинков и понуканий и потрусила к Сигунвейну. Постепенно кобыла окончательно очнулась ото сна и перешла в лёгкий галоп. Со стороны это выглядело очень забавно: девка верхом на огромной рыжей кобыле, такая маленькая по сравнению со своей лошадью.