– Да у нас есть небольшое помещение в здании военной прокуратуры, но оно не приспособлено для такого рода процессов.
– Меня никогда не переставало удивлять, почему в армии нет домов правосудия?
– Может быть, потому что нет постоянной надобности созывать суд, – Левин пожал плечами. – В отличие от гражданского судопроизводства, Тайсон, военное работает только в крайних случаях, следовательно, для суда подойдет любое место.
Молоденькая официантка подошла к столу и поздоровалась с подполковником. Ока спросила:
– "Манхэттен", сэр?
– Совершенно верно. Энн, вот лейтенант Тайсон, о котором недавно сообщали в новостях. Виски с содовой, и я надеюсь, что штат не разболтает ничего репортерам.
Официантка несколько секунд усваивала информацию, потом быстро перевела взгляд на Тайсона.
– О! Здравствуйте.
– Привет!
– Тоник? Вода?
– Виски с содовой.
– Хорошо, сэр. – Она положила меню на стол и поспешно удалилась за напитками. Левин лениво раскурил новую сигару.
Тайсон скрупулезно исследовал меню.
– Как здесь кормят, подполковник?
– По сравнению с чем? С «Временами года» или котловым довольствием?
– По сравнению с «Временами года», сэр.
– Никогда там не бывал. Эй, думаю, мне пора бы прекратить поддевать вас, а? Не ваша вина, что в миру вы купаетесь в благополучии. Я бы порекомендовал бифштекс. Хорошее мясо, и они хорошо прожаривают его на гриле.
Тайсон бросил меню на стол.
– Отлично.
Он тоже закурил, и оба молча смотрели на плывущий в воздухе дым. Другая официантка принесла заказанные напитки и ушла, получив заказ на хваленое мясо.
– Скоро подойдет весь штат поваров, чтобы узнать у вас, что закажете на десерт, – заметил Левин. Когда подполковник поднял стакан, Бену стало ясно, что он был из породы тех, что считали алкоголь божественным нектаром, вкушаемым в особо торжественных случаях. Левин уже немного захмелел.
– Мне бы хотелось, – заявил он, – чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома.
Приняв очередную порцию спиртного, они разговорились на общие темы, обсуждая проблемы части и различные нововведения в армии за последние двадцать лет.
Левин опрокинул еще, и Бен не переставал восхищаться его умением держать градус. Подполковника понесло по волнам воспоминаний.
– Я вам рассказывал, что вырос на Брайтон-Бич. Мой отец работал здесь, в Форт-Гамильтоне. Он ведал административно-хозяйственной работой и был государственным служащим. Мы с братом говорили всем и каждому, что он агент ФБР. – Левин рассмеялся.
Бен взболтал виски. Он не знал, куда клонит подполковник, к тому же его совершенно не трогала тема разговора.
– Я привык ходить с ним на работу по выходным. А когда я заканчивал школу, начался корейский конфликт.
– Война.
– Как хотите. На меня производил неизгладимое впечатление важный вид офицеров. Тогда они носили форму эффектнее, чем нынешняя, а некоторые щеголяли с тростью. Я был таким впечатлительным.
– Мой отец хвастался, – вторил ему Тайсон, – что видел Линдберга, улетающего в Париж, и это вдохновило его стать летчиком. Он служил на флоте. Кстати, когда сделали эту пристройку?
Левин, казалось, имел твердое намерение продолжить свое повествование и пропустил вопрос.
– Бывало, я мел полы и менял электрические лампочки. Прямо вот там... Раньше здесь тоже был офицерский клуб. По воскресеньям на службе я любовался этими джентльменами в чистых, отглаженных формах, но помню, меня очень удручало, что я происхожу из бедной семьи. Потом, в колледже, я поступил на курс подготовки офицеров, и вот я здесь. – Левин выпил немного воды, чтобы смочить запекшиеся губы. – Можно, Тайсон, послать еврея в армию, но нельзя ему привить любовь к ней. Я до сих пор не знаю, почему я остался. Должно быть, было хоть что-то, что мне нравилось.
– Карьера военного, наверное, очень благодарное дело, – заметил Тайсон.
– Думаю, что на военном поприще можно быстро достичь манерной респектабельности. Но к ней больше тяготеют южане. А почему не еврей с Брайтон-Бич в Бруклине? Верно, Тайсон?
– Действительно, почему бы и нет?
– Послушайте, я не какой-то там пьяница. Просто сейчас есть для этого повод. Мы стоим на одной социальной ступени, мы – все джентльмены, по заявлению конгресса.
– Так точно.
Левин наклонился поближе.
– Позвольте я приведу пример, сколь небеспристрастна наша система. Даже армии не безразлично ваше происхождение, образование или социальный статус в целях повышения по службе, нового назначения и награждения. Они обязательно примут это в расчет, когда начнут процесс в трибунале. Улавливаете?
– Частично.
– У меня вертится в голове одно неприятное, но необходимое сравнение. Лейтенант Колли – командир взвода, прославившийся в Май Лай, не относился к привилегированному классу, и насколько я помню, имел низкое происхождение. Вы же совершенно противоположный тип офицера и джентльмена. – Левин затянулся сигарой и понизил голос. – Я не знаю, какого черта вы делали в этом госпитале, лейтенант, но давайте предположим, что все случившееся там не совсем стыковалось с правилами ведения войны, О'кей? Тогда вы, Бенджамин Тайсон, способны дать более четкое определение морали, чем человек по имени Колли. Улавливаете?
Бен не ответил.
– С вами, – продолжал Левин, – больше считаются и либеральничают, нежели с голытьбой, которая палит почем зря в беспомощных людей. Никто не проявит ни сочувствия, ни понимания, никто не защитит рабочего подростка, который является в одном лице и жертвой и палачом. Вы же образованный, зрелый человек, доброволец и офицер. – Левин ткнул сигарой в сторону Тайсона. – Может быть, вы и не нажимали на спусковой крючок, но если ничего не сделали, чтобы предотвратить это, даже с риском для жизни,тогда уповайте на Господа. – Подполковник стряхнул пепел и закончил: – В этом вся суть.
– В социальном статусе тоже имеются свои проблемы, – ответил Тайсон.
– Безусловно. – Левин откинулся назад и устроился поудобнее на стуле. – Я следил за всей этой катавасией в печати и пытался поставить себя на ваше место – на скамье подсудимых. Я представлял, что сижу там, слушаю выступления свидетелей и смотрю на вас. Может быть, я завидую вашей внешности и положению в обществе, а может быть, на меня это наводит страх. Сидя на скамье подсудимых, а потом мысленно переносясь на места присяжных, я думаю про себя, что вы, по всей вероятности, представляете кульминационную точку нашей цивилизации, конечный продукт величайшего американского эксперимента. Я внимательно смотрю на вас с позиций защитника, и мне трудно поверить, что вы могли участвовать в тех событиях, о которых идет речь на суде. И это, лейтенант Тайсон, сильно меня пугает, потому что, если вы были способны совершить такое, тогда на что нам остается надеяться?
– Если честно, подполковник, то после Вьетнама я никогда не думал, осталась ли какая-нибудь надежда для кого-то из нас, – ответил Тайсон.
Левина опечалил столь откровенный ответ. Тайсон допил виски и снова закурил. Потом тихо произнес:
– Вы были совершенно правы, говоря, что так воспитала меня моя страна. На мое понимание долга и общее представление о добре и зле в меньшей мере оказала влияние армия в тот 1968 год, наоборот, в большей степени меня поразило то, что происходило в Америке. Мне было ужасно трудно служить стране, которая не выполняла свой долг по отношению ко мне. Преданность, подполковник, должна быть взаимной. Гражданин или солдат клянется в верности государству в обмен на защиту, на преданность государства каждому индивиду. Это – неписаный закон общества. В 1968 году я еще не совсем понимал его, но в глубине души я чувствовал, что страна бросила меня и моих людей на произвол судьбы так же, как и всю армию в Юго-Восточной Азии.
Левин покачал головой, сочувствуя Тайсону.
– А вот и наш обед. Приятного аппетита.
Оба ели в тишине, пока ее не нарушил любезный голос подполковника, будто предыдущая беседа никоим образом их не касалась.
– А теперь вы не хотите подписать присягу?
– А вы что, прихватили ее с собой?
– Вот она. – Левин похлопал себя по нагрудному карману. – Хотите подписать?
– Нет, мне просто стало любопытно, взяли ли вы ее с собой.
– Полегче, лейтенант.
– Извините, подполковник.
Левин махнул рукой.
– Не беда. Я позвонил в Вирджинию, в юридический колледж, чтобы узнать мнение юриста. Мне сказали, что раз вы уже ее подписывали в 1967 году, значит, больше не надо. Не забывайте, что вы все еще связаны со службой той присягой.
– Я понимаю.
Подполковник задумчиво жевал кусок хлеба и, проглотив его, произнес.
– Хотите небольшой совет?
Тайсон усмехнулся, за последние несколько недель ему надавали столько советов, что их хватило бы лет на двадцать вперед.
– Не думаю, что он окажется полезным для меня, – ответил он.
– Позвольте мне судить об этом. Вас послали служить ко мне, поэтому я даю вам совет как ваш командир.
– Слушаюсь.
Левин отпил глоток воды.
– Это вам на всякий случай, если вы не в курсе. Так вот, военная прокуратура очень нервничает по поводу предстоящего процесса, если таковой состоится. Они боятся вас.
Тайсон кивнул.
– Значит, все-таки есть какое-то преимущество в том, что ты уважаемый член общества?
– Совершенно верно. Я скажу вам, что именно пугает армию. Ее пугает скандал.
– Скандал?
– Угу. Прислушайтесь к тому, что я говорю, Тайсон. Это может спасти вашу шкуру. – Левин огляделся по сторонам, потом, придвинувшись поближе, заговорил доверительным тоном. – Любой офицер, который где-то напортачил, считается изменником, опорочившим офицерское звание, неважно, какого бы он ни был происхождения. Офицер – как священник. Это призвание, и когда отвечаешь на него, то оставляешь позади старый мир и входишь в новый. Это вам не вице-президентство, когда вы только руководите и несете ответственность за компанию, на которую работаете. Когда же вы ст