3. Граница между переводом и другими видами словесного творчества не просто расплывчата, ее по сути дела вовсе нет. Так не удается провести разделительную линию между переводом и самостоятельной поэзией. Здесь можно говорить лишь о разной степени самостоятельности, а это опять же внешний субъективный критерий. С одной стороны, поэта можно назвать и действительно часто называют переводчиком с божественного языка, т. е., мы бы сказали, с языка действительности на человеческий язык. Сами поэты настойчиво напоминают, что они лишь посредники между языком бытия и человеческой речью. С другой стороны, и переводчика мы в определенных случаях называем поэтом.
4. Но если невозможно или очень трудно говорить о переводе вообще, то легко говорить об исторически сложившихся типах переводческой деятельности. Обсуждение этих исторических типов и есть то, что обычно называется теорией перевода.
Здесь в первую очередь бросается в глаза изменение представлений о переводе в новоевропейское время по сравнению с античностью. Для греческой классики с ее сознанием своей культурной исключительности внимание к внешней форме иностранного текста было нехарактерно. Все негреки говорили по-варварски, βαρβαριστί, т. е. просто невразумительно. Переводчик должен был объяснить, έρμηνεύειν, эту непонятную речь. Однако очень скоро, в первую очередь в ходе образования римского варианта античной цивилизации, положение изменилось. Отношение к иностранному тексту в Европе стало иным: он начал рассматриваться теперь уже часто как документ более высокой культуры чем культура воспринимающего языка. Одновременно с этим появилось новое отношение к переводу и новый термин для него: traductio, собственно перевод, что предполагает как бы простое механическое перемещение, когда самый оригинал некоторым образом весь в цельном виде переносится в другой язык. В связи с этим резко возросло внимание к внешней форме текста, появилась буквальность, уподобление языка-цели языку-источнику.
Буквальность и вольность со времен античности стали теми двумя противоположными и непримиримыми тенденциями в европейском переводе, которые до сих пор определяют его историю. Всякая теория перевода определяется в первую очередь отношением к этим крайностям, так или иначе отталкиваясь от них или опираясь на них. Сами теоретики при этом часто забывают, что дело здесь не в манере перевода, а в типе отношения к собственной культуре. Признание самодовлеющей ценности собственной культуры, хотя бы ее потенциальной ценности, неизбежно склоняет к свободному переводу, герменейе. Отрицание самодовлеющей, безусловной ценности собственного языка как орудия культуры, хотя бы это отрицание и было бессознательным, неизбежно ведет к переводу как traductio.
5. Поскольку в traductio мы имеем дело с внешним устройством оригинала, которое легко фиксировать, возникает заманчивая перспектива установить прямые соответствия между элементами этого устройства и элементами получаемого перевода без обращения к смыслу. Когда эти соответствия закрепляются, возникает автоматический перевод. Он не обязательно должен выполняться машинами. Автоматический перевод это всякая подстановка одних элементов плана выражения другими. Современные переводчики часто и даже широко пользуются автоматическим переводом. Об этом свидетельствует например следующий факт. Зная два иностранных языка, мы обычно легко переводим с каждого из этих языков на родной и наоборот, но нам очень трудно, если мы никогда не делали этого раньше, сразу начать переводить с одного иностранного на другой. Причина здесь в том, что в процессе обучения ассоциации между речевыми блоками родного и иностранного у нас автоматизированы, а между двумя иностранными языками – нет.
Ясно, что механизация уже имеющегося автоматического перевода – чисто техническая задача. В принципе она давно решена, например в переводческой машине Троянского[128]. Но невозможно и неэтично механизировать творческий перевод, поскольку он раскрывает одну из сторон человеческой сущности. Это также и бессмысленно. Ведь воплотив в себе творческую способность человека, которая есть самораскрытие (даже при переводе), автомат тоже погрузился бы в самораскрытие, что было бы лишено ценности для создавшего его человека.
Traductio шире автоматического перевода. Но traductio в потенции и в идеале есть именно автоматический перевод. Приведем один пример. В переводах Платона на русский язык, выполняемых по типу traductio, принимается за правило платоновский термин μίμησις всегда передавать словом «подражание» и, ради терминологической чистоты, никаким другим. Переводчика здесь принципиально не интересует, что в греческом языке это слово имеет и другие значения. Он раз навсегда знает, что в том особом стиле русского языка, в котором он пишет, слово μίμησις всегда переводится как «подражание». В результате мы получаем картину семантического уподобления. В самом деле, чем внутри утвердившегося стиля отечественного Платона русское слово «подражание» отличается от греческого μίμησις? Ничем кроме внешней формы, потому что по выражаемой мысли эти два слова идентичны. Данный элемент текста вполне готов к автоматическому переводу.
6. Буквальный уподобляющий перевод способен сразу, без всякой подготовки, без всякого изучения языка погрузить читателя в среду иностранного языкового мышления. Больше того, он способен фактически сменить строй языка у целого народа, целой социальной группы. Реформу такого типа совершили например переводчики Евангелия на латинский или древнеболгарский языки; в настоящее время то же самое происходит при всякой стандартизации международной терминологии в той или иной области науки и техники. Интересно, что начинающие переводчики, стремясь к наиболее полной передаче иностранного текста и фетишизируя все его особенности, тяготеют к буквализму. Но когда переводчик не уверен, что ему действительно удастся в рамках своего идиолекта, если не во всем языке, создать стиль, моделирующий понятийную и грамматическую структуру языка оригинала, буквальный перевод становится неоправданной нелепостью.
7. Ἑρμηνεία и traductio – две законные исторические формы перевода[129]. Неверно представлять дело так, будто вольный перевод и буквальный перевод это крайности, которых нужно принципиально избегать, придерживаясь середины, так называемого «адекватного» перевода. Избираемый тип перевода всегда зависит от нашей собственной сознательной или бессознательной общекультурной установки. Что касается термина «адекватный», то он указывает на какую-то неопределенность в этом отношении. Адекватный перевод есть по-видимому средний, компромиссный перевод, который вроде бы каким-то образом всех устраивает, но каким – неизвестно. Само слово «адекватный» требует дополнения. Адекватный, т. е. приравненный – в чем? Недостаток принципа адекватного перевода в том, что он оставляет переводчика без положительной идеи, без решительной позиции, имеет лишь негативное значение избежания многочисленных ошибок. Адекватный перевод должен поспеть за всем, его принцип эклектизм, компромисс, желание всем угодить. Переводчик должен здесь учитывать идиомы, реалии, лексическую сочетаемость, синонимику, игру слов, звукопись, неологизмы, подтекст, общее впечатление, гладкость текста, меру понимания читателя, стиль эпохи, в которую был написан оригинал, особенности переводимого автора и еще многое другое. Робкая фигура адекватного переводчика подавлена всеми этими требованиями. Существует целый жанр полушутливых доказательств, что полноценно адекватный перевод невозможен. Говорят например что переводчику не догнать автора, потому что автор бежит налегке, а переводчик нагружен словарями и т. д. Самое интересное доказательство дал Рильке. Он писал: «Несколько раз я пытался разрабатывать одну и ту же тему по-французски и по-немецки и, к моему глубокому удивлению, на каждом языке она развивалась по-своему; это, вероятно, свидетельствует об искусственности перевода вообще»[130].
Адекватность может служить элементом лишь внешнего, но не содержательного понятия перевода, а потому и не может стать его принципиальной основой. У перевода есть другая принципиальная основа, более интересная чем адекватность. Но здесь мы сталкиваемся с проблемой общечеловеческого языка.
8. Различие языков мира – одно из величайший достижений человечества. Разные понятийные структуры, которыми пользуются разные народы, подобны разным научным методикам, используемым для достижения единой цели. Каждый язык смотрит на мир как бы со своей колокольни и потому всегда видит в нем что-то новое, недоступное другим. Принятие универсального всемирного языка было бы равносильно стандартизации мысли и нанесло бы непоправимый урон человечеству. Кроме того, создание всемирного единого языка и невозможно искусственным путем, потому что индивидуальные физиологические различия, климатические и другие особенности всегда будут создавать диалектное расслоение, и для поддержания универсального языка потребуются изнурительные усилия.
И вместе с тем несомненно, что человечество стремится к всеобщему языку, что такой язык необходим и что он будет достигнут. Возникает апория, от преодоления которой зависит проблема перевода.
9. Как всё в природе, язык в своей внутренней форме по всей видимости сложен из различных комбинаций немногих повторяющихся элементов. Эту мысль можно найти у Платона, особенно в «Теэтете», где она развивается с большой настойчивостью. Сущности, которые Платон понимает логически как некоторые понятия языка, складываются, как он говорит, из στοιχεία, стихий, элементов, точно так же как слоги складываются из букв; буквы по-гречески тоже στοιχεία. Этих элементов, основных букв действительности, немного, но в сочетаниях они образуют всё многообразие явлений. Задача философа заключается по Платону в том чтобы распутать это многообразие, проследить в нем немногие повторяющиеся элементы. В нашу эпоху Л. Ельмслев и другие приложили эту идею к семантике. Ельмслев говорит, что обнаружение элементарных понятий, комбинации которых дают все значения языка, будет таким же переворотом в человеческой истории, как открытие элементарных звуков речи, за которым последовало изобретение фонетического письма.