сто берет себя в скобки, взглядывая со стороны, и на такого себя, сторонящегося от самого себя, тоже мог бы взглянуть, но без оглядки бросить себя не может. Из-за литературной условности, возвратившей Писателя в общество, мы никогда не узнаем, перед какой чертой он остановился. Последней усталости от литературной игры еще не чувствуется. От ямы спасло дно. Обеспеченность снова светит, на горизонте мерещатся и премия и квартира, сполна оплаченные одиночеством. Замкнув на себе цепь сообщений, Писатель ложится в уютное гнездо. Враги отправлены им в смерть. Единственный, кто оказался ему равен, герой своего времени, молодой гений банка приговорен к смертельной карьере. Силы слежки и суда волком обмануты; в овечьей шкуре он неопознаваем. В ад, терять там последние искры присутствия, он отводит брата. Сам брат идет в безумие, избавляя от себя Писателя.
Площадка для новой литературы очищена. Ее после этого можно и не писать, она сама собой уже есть. Как сладкий грех, она выжила, упершись перед очистительным костром, и опять ходит тайным диктатором по родным пустырям. Когда у нее будет другой шанс.
(У героя только отчество […]; почему только Петрович – не связано ли это с тем что писатель не пишет; только наследник; только в России, она страна писания, библейская страна, говорю я, Топоров тоже. Пустота – нет имени. Пустота тоже персонаж, который тоже герой времени. Что значит перевернутая цитата «если есть бессмертие то всё позволено», перевертыш. С этим связано превращение из доносчика в выслушивателя – довольно тривиальный ход, узурпация жрецом высшей власти. У автора не прояснено – он изначально нес сообщение не по вертикали. Если бы его интересовала вертикаль, он бы не заметил горизонтали. Совершенно верно. Если есть бессмертие, то всё позволено – значит вертикали уже нет. Маканин пробует своим героем. […] Поскольку вертикали нет, эта цитата не перевертыш; это начинает звучать как у Ивана; если есть только линейное движение внутри земного окоема, если оно бесконечно, бессмертно, то всё позволено. Но если конечное, то опять же всё позволено. Всё позволено ради какой-то цели – всё позволено ради бессмертия, чтобы его теперь, внутри земного круга, обеспечить; убивает стукача чтобы горизонтальное бессмертие было, чтобы обеспечить себе чистоту этого дальнего пути, чтобы расчистить путь к своему бессмертию; ради чистоты своего бессмертия. Завещание Пушкина не мстить, трехдневное покаяние важнее чем завещание драться на дуэли; надо выйти к покаянию. Но почему, как хочет Ахутин, не попросту, выйти по-мужски, смысл выхода на дуэль, человек подставляет себя, да, но дуэль Петровича продолжалась в борьбе с самим собой, она была победа над собой, над тягой к покаянию. У Маканина давно герой живет на самом деле один, а другой неизвестно где – остальные проекции, эманации. Неприсутствие другого – реальных трупов нет. Но в этом последнем романе сбой в структуре этого солипсизма. Солипсизм героем себе примыслен. Всё-таки трупы есть. Но может быть потому что много всего, от полноты такое впечатление. Важен становится удар, а не тот кого бьют. Кого бьют, просто нет. Полемика с Достоевским. Лукавство. Неважно: раз мы читаем, значит мы уже согласились что он нас не лукавит, мы взялись серьезно его слышать, значит даже если у него есть лукавство, мы обязаны исправить. Бессмертие у Маканина как то, которое вожди обеспечивали себе 70 лет, способ хоронения вождей, или бессмертие Маяковского. Тогда это бессмертие совсем в другом смысле).
1998
Лекция(рассказ)
В деревню Каменскую в конце июня из города послали студента 4-го курса философского факультета МГУ прочитать лекцию о религии. На двери клуба повесили объявление: на листе ватмана среди восклицательных знаков было написано – Сегодня –, ниже крупно красным – Лекция –, мелко черным – Происхождение и сущность –, и крупно черным – Религии –. Еще ниже – Лекцию читает член общества по распространению политических и научных знаний тов. Ефимов.
Для Ефимова всё складывалось удачно. В Каменской у него была первая из серии тех лекций о религии, которые он должен был сделать в течение лета. Готовился он к ним недолго, но с увлечением. В библиотеке университета оказалась большая литература по атеизму, и в коричневой тетрадке Ефимова накопилось много броских и блестящих цитат. Ефимов был умен и любил выписывать яркие мысли великих людей прошлого. Запоминал он их однако плохо, и в своей речи всё переделывал на собственный лад.
От шоссе в деревню он шел в белой рубашке и легких ботинках, в руке нес коричневый чемодан. После автобуса, который попался старый, с сильным запахом отработанных газов, и был набит людьми, разморенными жарой, ему было очень ново и приятно идти по пружинистой дорожке в темном лесу и по холмистым полям. Он срезал себе легкий прут; если бы не провода, всё было бы как по Тургеневу; его обычные заботы, хотя и не разрешились в этой тишине, зато исчезли куда-то совсем, наверное забылись. Высоко кричал невидимый жаворонок, и вдоль изгороди шла сгорбленная босая старушка; в левой руке она несла желтые танкетки. Он посмотрел на свои серые ботинки и подумал о маленькой заметке в журнале «Техника молодежи». Заметка та сообщала о новом способе изготовления обуви, примененном во Франции, когда она штампуется целиком из какого-то вида синтетической пластмассы. Такая обувь дешева, удобна и современна на вид, ее быстро можно поделать сколько угодно, и тогда обувная проблема будет решена. Ботинок на фотографии, приложенной к статье, был проникнут духом древней Эллады.
Когда Ефимов проходил мимо запруды, где в то время было много народу, то все, видевшие объявление на двери клуба, догадались, кто он. Ефимов был брюнет с крупным лицом и мягкими карими глазами, волосатые руки его были открыты до локтей, очков он не носил. Радостно и громко, не по-городски, Ефимов спросил, как пройти в правление, и легко перебежал на другой берег по указанному ему мостику. Ему очень хотелось разуться и пойти босиком прямо по зеленым камням по колено в быстрой прозрачной воде.
Улица была пустынна; стояла задумчиво коза, привязанная к телеграфному столбу, в одном из двориков отдыхал «Москвич», на дереве у здания правления колхоза висел сильный динамик; транслировали русские хоровые песни, и они создавали впечатление послеобеденного отдыха на даче. Ефимов забыл весь план своей лекции. Его проводили в прохладное здание клуба, где уже начали собираться люди. В чемодане у него лежали завернутые в газету ветчина и рыбные консервы.
Люди приходили и рассаживались в удобные стулья. Мужчин почти не было. Через всю сцену был протянут красный плакат. На стене висел прошлогодний график соревнования между бригадами. В левом заднем углу стояла киноустановка.
Пришел и Антонов на своей деревяшке. В этот день у него просто чесался язык. Утром вдруг ни с того ни с сего он пустился перед своей старухой в диссертацию о Конго и очнулся с горьким привкусом во рту. Работа тоже что-то не клеилась, и когда он получил замечание за болтливость и медлительность, совершенно пустяшное, почти шутливое, ни к чему не обязывавшее его, обычно серьезного и работящего человека, это странно сильно задело его самолюбие, и он долго тупо смотрел на свою деревянную ногу, всё с тем же ощущением горечи во рту и пустоты в животе. После работы он долго стоял в нерешительности на пороге, потому что неизвестно с какой целью начал перебирать в уме всех, с кем он обычно выпивал под вечер, и наверное склонился бы к решению пойти в огород и смотреть полусонно, как сменяются на северо-западе мягкие краски заката, если бы не вспомнил про объявление на двери клуба. Он вышел тайком из сеней и заковылял по узкой тропинке. Приятно было ступать засидевшейся ногой.
Ефимов не знал, как начать. У входа сидел председатель, зазывая опоздавших. Слева от него во втором ряду сидела группа девушек, справа ребенок на руках у матери чуть не расплакался. Он сделал несколько ненужных шагов до ящика-кафедры, и первые слова его потекли более официально чем он того хотел бы. Сказывалась многолетняя привычка и долгие часы в университете. Дойдя до средневековья и инквизиции, он почувствовал возможность употреблять больше иностранных слов и ярких мыслей, и к нему вернулось его обычное остроумие, которым он отличался в спорах. Председатель вышел тихонько на носках в открытую дверь, и Ефимову сразу стало спокойно за свою лекцию. Голос у него был плотный и энергичный, со свежими нотками. Всё вспомнилось, и даже больше чем он рассчитывал. Тем не менее вполне доволен он не был, хотелось думать об остальных лекциях, и сразу после концовки он потребовал вопросов и отодвинулся от трибуны.
Ефимов понравился всем. Слева из второго ряда ему задали шутливый вопрос, кое-кто засмеялся, и он ответил весело и облегченно. На часах оставалось до автобуса еще несколько минут.
Но тут Антонова, которому и без того во всё время лекции на язык лезли разные слова, стали как-то уж слишком беспокоить его стул и руки. Нога сама приподняла его, и необычно звонким голосом он задал свой единственный вопрос – так, значит, стало быть, все явления состоят из материи, всё, значит, состоит из материи, из атомов этих. И планетная система, и созвездия, значит, всё вместе законообразно существуют. Для какой же, в общем, цели всё это развитие теперь происходит? какой смысл надо искать во всём этом соответствии? и к какому результату, опять, вселенная должна прийти по истечении времени? – Хотелось объяснить получше свой вопрос, но улыбка лектора напомнила ему о других; зал шумел; он замолк.
«Вы затронули слишком сложный вопрос. На протяжении веков лучшие умы человечества пытались так или иначе разрешить его. Церковь отвечает на него просто, объявляя мир созданием бога, и формулирует цель всего живущего так: каждое творение да славит господа. И только марксистско-ленинское учение позволяет окончательно решить эту проблему». Привычный оборот освободил на секунду мысль, и она дала три картины-ощущения. Бешеные споры о смысле жизни на первом курсе – бесплодные споры, и тяжесть, которую они оставляли. Тихий вечер, капли с весла, бесконечный покой и радость. Невольно подслушанный разговор дяди с пришедшим в гости ректором – речь шла о нем; голоса этих двух сильных мужчин разбудили в нем тогда гордость и уверенность, которые потом часто помогали.