— Какого такого? — не понял Ренделл. — Что он сделал…?
— Да говорите же громче, ради Бога, — закричал Найт, подкручивая свой слуховой аппарат. — Или вам не говорили, что я совсем глухой?
— Простите, — уже громче сказал Ренделл. — Я все пытаюсь выяснить, почему вы так злитесь на доктора Джеффриса. Может потому, что до вчерашнего дня он не говорил правды про работу, которую поручил вам делать?
— Ренделл, если можете, встаньте на мое место. Я понимаю, что процветающему американцу нелегко влезть в шкуру безденежного и увечного ученого-богослова. Тем не менее, попытайтесь. — Голос Найта дрожал. — Два года назад Джеффрис соблазнил меня, вынудив оставить прекрасное место в Оксфорде, выманил в этот провонявшийся бензином город, заставил жить в этом грязном доме, чтобы работать над какой-то потрясающей книгой, которую он готовил. В свою очередь, он дал мне определенные обязательства. И он их не выполнил. Тем не менее, я ему доверял и не сердился на него. Я пахал на него как раб и даже не собирался на него дуться. Просто, я люблю нашу работу, я всегда хотел ее, и всегда буду ее любить. Я выворачивался наизнанку. Но вчера я узнал, что все это было только притворством. Я выяснил, что этот человек, которому так доверял, злоупотребил моей доброй верой — сам он никогда не верил в меня и никогда мне не доверял. Впервые мне открылось, что все мои труды пошли не на то, что я думал, но на перевод нового евангелия, революционно новой Библии. И то, что со мной обошлись так неуважительно, с таким презрением — вот это меня и взбесило.
— Я хочу понять ваше состояние, доктор Найт. Тем не менее, вы упомянули о том, что любите свое дело. И если посмотреть на сделанное вами, со своей задачей вы справились великолепно — доктор Джеффрис честно отметил это, вспоминая о вас — вы проделали огромную работу для важного дела.
— Да какого там еще дела? — фыркнул Найт. — Эти долбаные папирусы и куски пергамента из Остиа Антика? Вы что, надеетесь, что я поверю в эту историю, рассказанную со слов Джеффриса?
Ренделл нахмурился.
— Находки были тщательно проверены на подлинность ведущими специалистами Европы и Ближнего Востока. И я готов воспринять…
— Да вы ни хрена в этом не понимаете, — взорвался Найт! — Вы же только любитель, дилетант. К тому же, они вам платят. И вы верите в то, во что вам сказали верить.
— Ну, не совсем так, — сопротивлялся Ренделл, пытаясь как-то сдержаться. — Даже совершенно не так. Но из того, что я видел и слышал, у меня еще не возникло поводов сомневаться или пренебрегать деятельностью «Воскрешения Два». Вы никак не сможете убедить меня, будто эта находка…
— Да ни в чем я никого не убеждаю, — перебил его Найт, — за исключением вот чего. Никто, ни один исследователь на всем свете не знает про исторического Иисуса Христа, про его страну и время больше меня — ни Джеффрис, ни Собриер, ни Траутманн, ни Риккарди. Я утверждаю, что никто, кроме меня, Флориана Найта, не заслуживает того, чтобы возглавить этот проект. Пока я не увижу их прибацанные находки своими глазами, пока не обследую до такой степени, что сам буду удовлетворен, я их не смогу воспринимать. Сейчас же это лишь сплетни и слухи.
— Хорошо, присоединяйтесь ко мне и проверьте их в Амстердаме, — предложил Ренделл.
— Слишком поздно, — ответил тот. — Слишком поздно. Побледневший и изнуренный Найт откинулся на подушки. — Извините, Ренделл. Против вас лично я ничего не имею. Тем не менее, я не собираюсь становиться консультантом «Воскрешения Два». Не такой уж я мазохист и самоубийца. — Он провел слабой рукой по лбу. — Валери, я снова весь в поту и чувствую себя совсем паршиво…
Девушка тут же приблизилась к кровати.
— Флориан, ты сам себя загнал. Тебе надо принять успокоительное и отдохнуть. Позволь мне провести мистера Ренделла. Я быстро.
Поблагодарив Флориана Найта за встречу, но испытывая отвращение от того, что его не послушались, Ренделл последовал за Валери Хьюгз до входной двери.
Недовольный и расстроенный он вышел в коридор и начал спускаться по лестнице, как вдруг заметил, что Валери идет за ним.
— Подождите меня в «Робуке», — быстро шепнула она. Это такой наш кабачок, пивная на углу Понд Стрит. Это займет минут двадцать вашего времени, самое большее. Я… мне кажется, есть кое-что, о чем лучше всего рассказать только вам.
В БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ДЕСЯТЬ Ренделл все еще ждал.
Он сидел на деревянной лавке под стенкой, неподалеку от входной стеклянной двери. Хотя он и не испытывал голода, но заказал для себя пирог с телятиной и ветчиной, чтобы заполнить, скорее, время, чем желудок. Он уже съел сваренные вкрутую яйца, мясную начинку и объел поджаристую корочку.
Ренделл лениво наблюдал за одной из двух женщин, которые обслуживали бар в «Робуке» — той, что помоложе — как она наливает пиво в кружку из крана, над которым красовалась табличка «Дабл Даймонд», ожидает, пока осядет пена, а потом уже наполняет кружку до краев. После этого барменша передвинула кружку единственному посетителю у стойки — пожилому мужчине в рабочей одежде, жующему горячую колбаску.
В голове Ренделла все еще вертелись слова, сказанные Валери за порогом квартиры Флориана: Есть кое-что, о чем лучше всего рассказать только вам.
Так что же она хотела рассказать?
А еще его интересовало, что же смогло ее так задержать?
И в этот миг он услышал, как открылась входная дверь заведения. Перед ним была Валери. Ренделл вскочил на ноги и предложил ей место. сам же устроился напротив.
— Вы уж простите, — начала извиняться девушка. — Надо было подождать, пока он не заснет.
— Не хотите чего-нибудь съесть или выпить?
— Разве что пива, но только, если и вы выпьете со мной.
— Ну конечно, с удовольствием выпью кружечку.
Валери дала знак барменше постарше:
— "Два «Черрингтона», большую и маленькую.
— Прошу прощения, если доктор Найт разволновался из-за меня, — начал извиняться Ренделл.
— О, вчера ночью и почти весь день до вашего прихода ему было гораздо хуже. Я так рада, что вы говорили с ним совершенно честно. Я слышала каждое слово. И вот почему мне захотелось поговорить с вами отдельно.
— Валери, вы упоминали о том, что хотите мне что-то рассказать.
— Это так.
Они подождали, пока барменша не обслужит их. Перед Ренделлом поставили большую кружку бочкового пива. Валери сразу же отпила из своего бокала, потом отставила его.
— Вы не заметили ничего любопытного в том, что рассказывал вам Флориан?
— Заметил, — ответил Ренделл, — и много думал над этим, пока ожидал вас. Он говорил про обязательства, которые доктор Джеффрис давал ему, но не выполнил. Он же говорил о том, что не собирается присоединяться к «Воскрешению Два», потому что сам он не мазохист и не самоубийца, что бы это ни значило. Еще он говорил, что его подставили, что ему не доверяли, хотя сам я не могу поверить, будто он разъярился настолько, что собрался отказаться от сделанного ему предложения только лишь по причине уязвленного самолюбия. Я чувствовал тогда, и чувствую сейчас, что за этим всем стоит нечто большее.
— Вы совершенно правы, — без обиняков сказала Валери. За всем этим стоит гораздо большее, и если вы пообещаете мне не распространяться, я скажу, что именно.
— Обещаю, что никому не расскажу.
— Прекрасно. У меня мало времени. Надо приглядеть за Флорианом, да и самой поспать. То, что я собираюсь вам рассказать, будет сделано ради его же добра, ради его будущего. У меня нет чувства, что я предаю Флориана.
— Даю вам слово, — заверил ее Ренделл. — Все останется между нами.
Пухленькое личико Валери сделалось серьезным, такой же стала и ее речь.
— Мистер Ренделл, глухота Флориана намного сильнее, чем он сам делает вид. Слуховой аппарат помогает ему общаться, но он не совсем эффективен. Флориан держится лишь потому, что научился читать по губам, и может делать лишь то, в чем уверен. И я действительно верю в его гениальность. Тем не менее, насколько известно, обе зоны его среднего уха еще в детстве были повреждены инфекционным заболеванием. Единственная возможность сохранить ему слух — это хирургическое вмешательство и трансплатация, и не одна операция, а несколько. Подобное хирургическое вмешательство называется тимпанопластией.
— Но восстановится ли слух в полной мере?
— Его отолог считает, что так. Хирургическое лечение, целая серия стоит дорого. Единственный хирург, делающий подобные операции, живет в Швейцарии. Понятное дело, что стоимость лечения намного превышает финансовые возможности Флориана. Он и так всю жизнь рвет жилы. Вдобавок ко всему, он еще содержит свою мать-вдову. Она живет в Манчестере и полностью зависит от тех денег, которые он присылает. Я предлагала свою помощь — конечно же, этого мало, но все, что могу — только Флориан слишком горд, чтобы принять ее. Вы видели, в каких условиях он живет. Его трехкомнатная конура стоит ему восемь фунтов в неделю. А ведь ему нужна еще и машина — какая угодно, любая — но он не может себе ее позволить. Несмотря на свой блестящий ум, должность преподавателя и всю ценность для доктора Джеффриса, Флориан зарабатывает всего лишь три тысячи фунтов в год. Вы же понимаете, что этого совсем недостаточно. Тем не менее, Флориан пытается заработать больше, но его глухота ему в этом мешает. Мешают ему не только нынешние физические проблемы, но еще и психологические. Увечность Флориана приводит его в отчаяние. Поэтому, главная цель для него — заработать побольше денег на лечение. А уже после выздоровления он готов… жениться на мне и завести семью. Понимаете?
— Да, понимаю.
— Единственной его большой надеждой было то, что его руководитель, доктор Джеффрис, после достижения семидесяти лет подаст в отставку, и это бы дало Флориану возможность занять пост профессора Королевской кафедры древнееврейского языка. До какого-то времени это были только надежды, но два года назад именно это Флориану и пообещали. Доктор Джеффрис заверил, что если Флориан станет его «ридером» в Британском Музее, то он будет вознагражден, и наградой будет уход Джеффриса со своего поста и рекомендация, благодаря которой Флориан займет его место. Понятн