— Ты прекрасно выглядишь. Расслабься. Миссис Хендерсон ее называть не надо, тем более она ею и не является. Снимаю с тебя пять очков — за невнимание к моим рассказам о фамильном древе Хендерсонов. Она — миссис Брэдли, по фамилии моего отчима, то есть бывшего отчима. Ну, неважно. Она предпочитает, чтобы ее называли Фрэн, но, если честно, ты можешь назвать ее хоть Чатануга-Чу-Чу, она и не заметит. Она у меня немножко эксцентричная.
— Насколько эксцентричная?
— Чуть-чуть. Почти и незаметно. Не знаю даже, почему я так сказал. В конце концов, она, благословение небесам, живет в Англии, а у нас эксцентричность возведена в ранг национального спорта.
Коттедж Фрэн находился в небольшом отдалении от трех других, выстроившихся в одну линию домов. Белле он показался довольно старым. Низкий вход и нависшая прямо перед ее глазами островерхая, словно у замка, кровля говорили о том, что он мог быть построен еще в семнадцатом столетии. Сочные ветви молодила тут и там оплетали черепицу. К дверям вела неровная, выложенная кирпичом тропинка. Вдоль нее были разбиты клумбы с душистой гвоздикой, яркими маками с огромными, словно розовые салфетки, лепестками и бледно-голубыми нигеллами. Уилл мимоходом сорвал гвоздику и, обернувшись к Белле, протянул ей:
— На, понюхай.
На голубой двери были неумело нарисованы побеги плюща. Художник явно пытался имитировать настоящий плющ, оплетающий ее со всех сторон. Никто не отозвался на их стук, так что пришлось обойти дом сзади и поискать мать во дворе.
— Ау-у, — позвал Уилл в длинном саду.
Из зарослей фенхеля посередине сада появилась фигура его матери.
— Ау-у, ау-у.
Уилл направился к ней по узкой дорожке, петляющей среди кустиков лаванды, пушистых артемизий и голубых венчиков живокости.
— Привет, ма, — по-медвежьи обнял он Фрэн.
— Уиллум, — радостно произнесла та, тоже крепко его обняв. На ней был голубой рабочий комбинезон с набитыми всякой всячиной карманами, а на ногах нечто, подозрительно напоминающее мужские кожаные тапочки. Седые волосы закручены в не слишком аккуратный пучок на затылке. Он был заколот обычной ручкой. Белла задалась вопросом, служит ли ручка вместо шпильки или просто вставлена в волосы, как вставляют за ухо карандаш. Потянувшись к волосам матери, Уилл снял с них застрявшую веточку.
— Так ты и есть Уиллова зазноба?
Уилл закатил глаза.
— Ма, не позорь меня!
Фрэн взяла Беллу за руки и посмотрела на нее.
— Какой у тебя пушок на щечках! Уилл говорил, что ты лапочка, да я думала, это он так. А глазки-то какие чудесные. Скажи — тебе нравится розмарин? — Она махнула садовыми ножницами прямо у Беллы под носом.
Белла прониклась к ней благодарностью — за смену темы.
— Вот, срежь. Таких голубых цветочков ты нигде не найдешь. Уиллум, ты не помнишь, как называется этот сорт? Я вечно забываю. — Она наклонилась к Беллиному плечу. — Он, наверно, думает, я выжила из ума.
— Ерунда, ничего я не думаю. Цветы ведь и сами не знают, как называются. Я и то их выучил, только чтобы производить впечатление на клиентов. Думаю, это Rosemarinus officinalis «Принли Блю», что означает ярко-голубой.
— Да, впечатление на клиентов он производить умеет, — сказала Белла. — Он меня просто околдовал своими разговорами: Meconopsis, Salix, Lavandula… До сих пор не знаю, что это значит.
— Вообще-то это была Angustifolia. — Неожиданно Уилл стал очень серьезным. — Вот, посмотри. — Он, словно ребенка, погладил ближайший кустик с мелкими фиолетовыми цветочками. — Это французский сорт лаванды, Lavandula stoechas. Такую мы тебе и посадили. А я-то думал, что покорил тебя умом, харизмой и неотразимой внешностью.
— И скромностью.
— И скромностью.
Фрэн рассмеялась и соединила их руки.
— Приятно, что ты встретил себе подходящую пару. Ланч еще не готов, но пойдемте, я налью вам пока чаю. Вы, наверно, устали с дороги. — Она засунула ножницы в карман. Из другого кармана торчала садовая бечева, волочившаяся за ней, как хвост. Уилл поднял ее с земли и понес за ней, словно грум — фату невесты.
— Запеканка из картошки с овощами скоро будет готова, а вот мясо жесткое, лучше нам его потомить. — Фрэн поставила на огонь пузатый эмалированный чайник. — Где-то у меня тут были булочки, если вы проголодались. Посмотрите в хлебнице — свеженькие. Или вчерашние. Но все равно хорошие.
Белла глубоко запустила руку в керамическую хлебницу.
— Как будто тяну счастливый билет.
— На этой кухне? Скорее — несчастливый. — Уилл убрал на комод валявшиеся на столе газеты и расставил разномастные чашки и блюдца. — Булочки ведь не домашние, ма?
— Нет, не волнуйся, грубый ты мальчишка. Я так и знала, что надо было тебя лучше воспитывать, — эхом донесся из кладовки голос Фрэн. — Мои булочки — это легенда, Белла. Они у меня никогда не поднимаются и всегда как камень. Однажды Хьюги сломал о них зуб. А вот собаки их любили. Но, поскольку ты гость, я купила настоящих, из магазина.
— Ты должна быть польщена, — сказал Уилл. — А джем есть, моя дражайшая мать?
— Клубничный. И притом домашний. — Она поймала взгляд сына. — Не смотри на меня так. Он не такой уж старый. Только немножко забродил. Но это ничего, ешьте ложками. Не все же на булки намазывать.
Той ночью Белла лежала, свернувшись под боком у Уилла на узкой двуспальной кровати в «розовой комнате». Фрэн сказала, они могут лечь либо в комнате для гостей, но придется сдвигать кровати, либо здесь, если поместятся.
— Здесь очень уютно, но предупреждаю: стены тонкие, а я сплю рядом.
— Господи, ма!
Фрэн не обратила на него никакого внимания.
— Я это специально. Я знаю, знаю, — мамаша намекает на секс, какой ужас. Дети всегда думают, что их родители — вечные девственники или бесполые существа, вроде амебы. Или правильнее сказать — амеб?
Уилл поежился и, взяв Беллу под локоток, увлек ее в комнату.
— Хорошо, хорошо. Мы ляжем здесь. Спасибо. Пошли, Белла, а то она никогда не успокоится. Начнет рассказ из цикла Уж-я-то-пожила! И придется нам слушать про менеджера из банка, который так в нее влюбился, что без конца звонил и спрашивал про ее кавалеров, а потом чуть не изнасиловал ее прямо на столе с папками с ее банковским счетом.
— Я не слушаю, не слушаю. — Фрэн спустилась вниз. — Чайник скипел.
Белла сказала ему, что он просто грубиян.
— Нет. Мы с мамой очень любим друг друга, так что позволяем себе иной раз вольности. А что, в твоей семье все всегда вежливы?
— Мы с папой тоже все время подшучиваем друг над другом.
Он спросил о ее матери.
— Знаешь, ты почти никогда о ней не говоришь.
— Я бы ни за что не стала разговаривать так, как ты с Фрэн. Она не понимает шуток, особенно в свой адрес. Мы с ней стараемся поддерживать нейтралитет. Вооруженный.
Он изогнул бровь.
— Иначе никак. Стоит только расслабиться, жди нападения.
— Понятно. Дочки-матери. А мне представлялось, что мать и дочь должны быть как мадонна с младенцем — сплошь нежные улыбки и объятия.
— Смешно. — Белла вышла из комнаты. — Пойдем выпьем чаю?
20
— Ты правда это сделаешь? За это я стану твоим лучшим другом. — Белла ущипнула Уилла за щеку и крепко поцеловала.
— Ты и так мой лучший друг.
Уилл согласился поговорить с деверем о СЫРОСТИ. Это потребовало всего лишь незначительного выкручивания рук с ее стороны и бесчисленных обещаний несказанных сексуальных удовольствий. Были приведены в действие невидимые рычаги, и мистер Боуман наконец перенес Беллу из своей черной записной книжки в красную. Именно туда он записывал настоящих клиентов и даже вносил даты и сроки. Ремонт займет от четырех до пяти дней, сказал он. Нужно сначала провести подготовительную работу, потом оштукатурить стены и дать им просохнуть. Только потом можно красить.
Жизнь дома стала совсем невыносимой. Коробки и все остальное пришлось втиснуть в спальню. Снятые картины стояли, как домино, вдоль стен. В ванной комнатные растения образовали кустистое сборище.
— Не стоит оставаться в доме на время ремонта. Пыль может тебе повредить, — сказал Уилл.
— Знаю. Вив меня приютит.
— Хорошо. Или — если хочешь, конечно, — ты можешь пожить у меня.
Раньше, хоть они и проводили большую часть времени у Беллы, она несколько раз уже оставалась у него. Он купил ей зубную щетку, потому что считал, что глупо ей носить туда-сюда свою. Он также освободил для нее ящик — там лежала большая майка и пара трусиков. Но одно дело остаться на ночь — ужин, потом секс, потом сон, — а другое — переехать к нему на несколько дней. В этом уже было что-то семейственное. Что-то, что подразумевало семейные разговоры и домашние ритуалы: кому что купить, кто готовит, кто моет посуду… Переехав к нему, она сразу оказалась бы втянутой в орбиту его обычной жизни с ее рутиной, ведением хозяйства и тому подобное. Ей пришлось бы узнать, где у него лежит запасная туалетная бумага, как открывать заедающий замок задней двери, в какой день он выносит мусор.
— Это очень мило с твоей стороны. Но ты совершенно не обязан этого делать. Ты и так уже заслужил скаутский значок за то, что поговорил с мистером Б.
У нее внутри звенели предупредительные звоночки. Что, если ей понравится? Если она привыкнет видеть его лицо на подушке — и эти его восхитительные, смешные брови — каждый раз, когда ложится спать? А каждое утро его такое знакомое лицо будет первым, что она увидит в этом мире. Входя в дом, она уже каким-то шестым чувством, просто почуяв воздух, будет знать, дома ли он. Быстро ли она привыкнет к его поступи на лестнице, к тому, как он говорит «привет», к тому, как меняется выражение его глаз при встрече с ней? А что потом? Потом борьба с СЫРОСТЬЮ будет закончена, стены покрашены, и у нее не будет больше предлога оставаться. Дома ее встретит запах свежей краски, стук брошенных на стол ключей и холодильник с одной-единственной пачкой прокисшего молока. В первый вечер она почувствует себя так же, как тогда, вернувшись в квартиру одна без Патрика.