11. Д. ед. жен. (твердого склонения) на -ы (в примере тяжко ти головы кромѣ плечю){26} – относительно поздняя (с XV в.) новгородско-псковская особенность (в большей степени характерная для псковской зоны). В современных говорах образует плотный массив, охватывающий весь великорусский северо-запад, представлена также на юго-западе (см. ДАРЯ, II, карта 2).
12. Д. ед. жен. (твердого склонения) на -и при отсутствии фонетического смешения ѣ и и (в примере по Сули). В чистом виде эта редкая особенность проявляется в псковских источниках; в новгородских источниках окончание -и здесь тоже возможно, но обычно это просто часть общего смешения ѣ и и.
13. И. мн. муж. на -ѣ (в примерах брезѣ и внуце [= внуцѣ]) – черта новгородско-псковской зоны (большинство известных примеров содержится в новгородских источниках). Что касается юго-западно-белорусских форм И. мн. типа сталэ́, дубэ́ (ДАБМ, карта 95), то, как показывает твердость согласной, они, судя по всему, развились независимо от новгородско-псковских.
14. И. В. дв. сред. на -а (последовательно) – инновация, развившаяся ранее всего в новгородско-псковской зоне (см. об этом выше, § 8).
15. Императив 1 мн. на -ме (в примере мужаимѣся [= -меся]) – древняя новгородско-псковская особенность (формы на -ме имеются также в закарпатских украинских говорах). О том, что в предлагаемом некоторыми комментаторами исправлении мужаимѣся на мужаи‹в›ѣся нет необходимости, см. § 8. Иногда также правят мужаимѣся на мужаимъся; но эта правка допустима лишь как элемент реконструкции первоначального текста (до всех переписок) – предполагать, что -мъся, а не -мѣся стояло в Мусин-Пушкинской рукописи (т. е. что ѣ здесь внесли издатели), нет никаких оснований.
Наконец, имеются черты, в силу которых оказывается маловероятной новгородская зона.
16. Самая простая из черт данной группы – смешение о и а, т. е. отражение аканья. Но ее присутствие в СПИ лишь предположительно: все имеющиеся примеры допускают и другие объяснения. Так, в горнастаемъ, тьмутораканьскый (при Тьмутороканя, -канѣ) а стоит перед слогом с а, в самаю – после слога с а; вариант носады (с о вместо исконного а) был лексикализован (он возможен и в текстах, не имеющих никаких признаков аканья).
17. И. В. мн. сред. на -ы (озеры; пример забралы неоднозначен, поскольку здесь существовал и вариант женского рода, ср. в Ипат. [1185] возлѣзъше на заборолѣ [В. мн.]). Ныне это черта севернобелорусской и южновеликорусской зон и среднерусских говоров, т. е. ее распространение почти такое же, как у аканья (см. ДАРЯ, II, карта 33; ДАБМ, карта 97). В нашем случае она указывает на псковскую и севернобелорусскую зоны. Отметим В. мн. пѧтны в Ипат. ([1170], л. 193 об.)[3], чады своя в списке У Задонщины.
18. Совпадение Р. ед. жен. и Д. М. ед. жен. (мягкого склонения) в форме на -и при отсутствии фонетического смешения ѣ и и (последовательное земли в Р. ед. и в Д. ед., также Д. ед. Софiи, Богородици, Р. ед. Софеи, при единичном Р. ед. дѣвице). В чистом виде эта особенность проявляется в псковских и белорусских источниках; в новгородских источниках, разумеется, окончание -и здесь вполне возможно, но обычно это просто часть общего смешения ѣ и и.
19. Р. ед. жен. адъективного склонения на -ыи (в примерах которыи, Половецкыи, Рускыи). Такое -ыи может передавать либо [-ыjи] (где и есть замена для ѣ), либо [-ыj] (с утратой конечной гласной). Аналогичные примеры из рукописей XV в.: Р. ед. Роускыи землѣ (Ипат. [1148], л. 134 об.), силы Половѣцькии ([1185], л. 223 об.), антонїиискыи слабости ра́ди (Флав., 450 г), Єгпта до Адорьскыи землѣ (Акир, 197). Что касается односложного окончания, то на современной диалектологической карте в пределах северо-запада можно указать формы на -ый в северо-восточных белорусских говорах (у малады́й дзе́ўкi, у но́вый ха́ты – ДАБМ, карты 119, 120; Карский 1956: 234), а также в некоторых псковских, смоленских и брянских на пограничье с Белоруссией (с молоды́й, без глухи́й и т. п. – ДАРЯ, II, карта 42).
20. Т. ед. жен. адъективного склонения на -ую, -юю; такое окончание представлено в словоформе заднюю (во фразе преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подѣлимъ), если это действительно Т. ед.{27} Окончание -ую, -юю в этой форме отмечается в южнопсковских, смоленских, ржевских, а также в некоторых тверских и московских говорах (с новую, с глубокую, с синюю или с новуй, с глубокуй, с синюй – ДАРЯ, II, карта 3). В Ипат. примеры этого рода имеются как в адъективном, так и в субстантивном склонении: истѣньноую нелицемѣрноую'нелицемерной истиной' ([1180], л. 217), с дружиную (1172], л. 198), мтвую (л. 199).
Почти наверное оригиналу, а не переписчику принадлежат в СПИ имперфекты с -ть. Эту особенность часто рассматривают как южнорусскую; но реально она в той или иной мере представлена и во многих памятниках других диалектных зон. В СПИ, как уже отмечено, распределение имперфектов с -ть и без -ть сходно с Лаврентьевской летописью за XII век. Но диалектологического значения этот факт может и не иметь.
Написания кроваты (вместо -ти), Ярославнынъ (вместо -нинъ) допускают слишком много разных диалектологических интерпретаций, поэтому разумнее на них не опираться.
В отношении спорных словоформ понизить, вонзить мы считаем наиболее правдоподобным решение С. П. Обнорского (1960: 46): это императивы, где издатели неправильно раскрыли запись понизит, вонзит. Все прочие версии (императивы украинского типа; императивы, записанные с ь вместо е; инфинитивы) сопряжены с гораздо бóльшими трудностями.
Заметим еще, что в работах о языке СПИ иногда отмечается также отсутствие в СПИ тех или иных диалектных черт (скажем, отсутствие написаний типа Ярослаль), которое якобы должно указывать на зону, где этих черт не было. Против этого мы должны решительно возразить: СПИ сравнительно невелико по объему, и его переписчики в целом довольно редко допускали диалектизмы; в такой ситуации отсутствие некоторого диалектизма не доказывает ровно ничего.
§ 22. Понятно, что в приведенном выше списке черт не все звенья одинаково надежны; некоторые из единичных примеров могут быть и случайными. Тем не менее совокупность этих звеньев позволяет сделать вполне надежный основной вывод: последний переписчик принадлежал к северо-западной части восточнославянской территории.
В качестве более узкой локализации наиболее вероятной оказывается, как и предполагал Н. Каринский, псковская зона. Но нужно учитывать, что признаки, заставляющие предпочесть псковскую зону перед полоцкой, не слишком жестки и держатся на единичных примерах. Также и признаки, заставляющие предпочесть псковскую зону перед новгородской, хотя они несколько более весомы, не носят абсолютного характера{28}. Поэтому более осторожно было бы определять диалектную принадлежность переписчика как северо-западную (в широком смысле, не исключающем также и полоцкую зону), с предпочтением к псковской.
Попытками определить диалектную принадлежность предшествующих переписчиков, если таковые были, мы заниматься не будем. Что же касается оригинала, то здесь можно лишь отметить южную черту, указанную в § 14б, чего, конечно, недостаточно для каких-либо решительных заключений.
Если пытаться подобрать памятник XV–XVI вв., который обладал бы одновременно как можно бóльшим числом диалектизмов, встретившихся в СПИ, то из опубликованных и достаточно известных памятников наилучшим кандидатом, по-видимому, оказался бы Строевский список Псковской 3-й летописи (2-й пол. XVI в.).
Неплохим кандидатом здесь оказывается также не что иное, как Ипатьевская летопись. По общему признанию, этот памятник южнорусского происхождения был переписан в XV в. где-то на северо-западе (по поводу более точной локализации переписчиков единого мнения нет; Шахматов допускал псковскую зону).
Ниже приведена таблица диалектных черт, представленных в СПИ, в сопоставлении с соответствующими чертами Строев. и Ипат.
Во всех случаях, кроме специально оговоренных (пометы регулярно, часто и др.), примеры отражают лишь сравнительно редкие отклонения от обычных для памятника написаний. Примеры служат просто иллюстрациями, их списки не претендуют на полноту; могут быть даны также общие указания без примеров. При некоторых важных примерах из Ипат. даны адреса. Более полные сведения о примерах из СПИ (и части примеров из Ипат.) см. выше, в § 21.
Как видно из приводимой таблицы, в Строев. и в Ипат. обнаруживаются почти все диалектные черты, представленные в СПИ.
Отметим, что в Строев. и в Ипат. имеются и многие другие черты, сходные с СПИ, – менее определенные в диалектологическом отношении, но все же представленные далеко не во всех рукописях XV–XVI вв. Ср., в частности, ситуацию в следующих пунктах.
Д. ед. муж.: наряду с -у, -ю встречается (в основном у одушевленных существительных) и -ови, -еви (в СПИ Игореви, Романови, Хръсови, королеви, по Дунаеви) – в Строев. боеви; в Ипат. у одушевленных -ови, -еви встречается очень часто (напр., Игореви, королеви, попови и т. д.), но также и боеви, к Донови, по лугови