и др.
И. мн. и В. мн. муж.: наряду с -и, -ы встречается и -ове, -еве (ве может заменяться на вѣ) (в СПИ дятлове, ратаевѣ) – в Строев. послове, проусовѣ, бродовѣ; в Ипат. попове, оуеве, сторожеве, псареве, прителеве, моностыреве, дворовѣ, лѧховѣ и др.
И. мн. на -яни (от имен жителей; в СПИ куряни) – в Строев., напр., полочани, изборяни, опочани, вороначани; в Ипат., напр., смольнѧни, москьвлѧни, кини, полочани, галичани, хрстьни (наряду с -ѧне, -ане).
М. ед. муж. и сред. мягкого склонения: окончания -и и -ѣ (которое может заменяться на -е) (в СПИ, напр., на Дунаи, по князи, на седьмомъ вѣцѣ Трояни и въ Путивлѣ, въ градѣ Тьмутороканѣ, въ полѣ, на синѣмъ море) – в Строев., напр., при князи, на кони, на Городци, на поли, на вечи, въ солнци, на Городищи и о князе, о Даниловиче, на полѣ, на вече; в Ипат., напр., по кнѧзи, в Переславли, на поли, на торговищи и кнѧзѣ, в Переславлѣ, на Городьцѣ, на полѣ, в морѣ.
И. В. мн. жен. мягкого склонения: окончание -и (изредка возможно ц. – сл. – я, -а) (в СПИ, напр., лисици, галици, зори, млънiи, при единичном усобiцѣ; также ц. – сл. тучя) – в Строев., напр., черници, рядници, перстатици, земли (также ц. – сл. вдовица). В Ипат. преимущественно -ѣ (черницѣ, вьцѣ, носилицѣ, всѣ землѣ и т. д.), но встречается и -и (лодьи).
И. В. ед. муж. адъективного склонения на -ы (в СПИ Галичкы, при обычном -ый [в мягком варианте встретилось и вѣщей, с -ей]) – в Строев. князь велики, неделны, наречены, рызски'рижский' (при обычных -ыи и -ои); в Ипат. патрѣарьшескы, соуждальскы, тоуровьски, недѣльны (при обычном -ыи и реже -ои).
Р. ед. жен. адъективного склонения: основные окончания -ои и -ыя (-ыа) (в СПИ, напр., быстрой, Половецкой и красныя, милыя, не считая словоформ с -ыи, о которых см. в таблице) – в Строев., напр., немецкои, пшеничнои, до Великои реки и святыа, Острыа лавици (но также немецкое, с Великие рѣкы); в Ипат., напр., из Рускои земли, таковои, златоверхои и таковы, изрѧдны, сы, Руски (но также Рускоѣ, второѣ, порозноѣ и т. п.).
И. В. мн. сред. адъективного склонения: наряду с исконным -ая иногда встречается -ыя, -ыа (в СПИ копiа харалужныя) – в Строев. врата каменыя, дѣла соудебныа и земскиа; в Ипат. не отмечено.
Наряду с Строев., для сравнения с СПИ вполне можно было бы использовать также Псковскую судную грамоту (2-й пол. XVI в.). Не разбирая ее столь же подробно, укажем просто характерные примеры диалектных особенностей по пунктам нашего списка: 1 (в лари и в лары), 2 (оу грабежу'в грабеже'), 3 (И. ед. муж. тои, И. мн. муж. тiи и тыи), 7 (детина), 9 (-цы часто), 10 (Р. ед. грамотѣ, старинѣ), 12 (Д. ед. жонки, также М. ед. в сели, в серебри, на свекри), 13 (И. мн. приставе), 16 (за зомкомъ, каторой), 18 (Р. ед. торговли, продажи, Д. М. ед. торговли, земли).
Как же удалось Анониму, если всё это его работа, создать столь правильную, с точки зрения знаний начала XXI века, картину погрешностей северо-западного переписчика? Ведь остальные историки языка смогли выявить эту совокупность диалектных черт и определить ее именно как северо-западную лишь в XIX–XX вв.
Может быть, Аноним просто сам был пскович и все описанные выше отклонения от литературной нормы непроизвольно вырвались из-под его пера? Действительно, на протяжении XVI–XVIII вв. особенности псковского говора были практически одинаковы. Но вот представить себе эрудита, изучившего древние рукописи и постигшего тонкости грамматики XII века, этаким не слишком грамотным провинциальным писцом, так и не сумевшим избавиться от двух десятков своих диалектных особенностей, решительно невозможно. (Не говорю уже о том, что при такой гипотезе всем без исключения фракциям сторонников поддельности СПИ пришлось бы отказаться от своих кандидатов на роль автора СПИ.)
Если же он вставлял псковские диалектизмы в текст сознательно, разыгрывая перед филологами будущего спектакль «Переписано во Пскове», то, даже будучи природным псковичом, он непременно должен был быть еще и превосходным лингвистом, чтобы суметь выявить столь многочисленные и столь тонкие отличия своей диалектной речи от литературной и суметь их так безошибочно и в столь выверенной дозировке применить к сочиненному им тексту.
Если же Аноним все-таки не был псковичом, то мы тем более должны поздравить его с изумительным владением восточнославянской диалектологией (и наибольшие поздравления тут, пожалуй, нужно было бы принести Йосефу Добровскому, кандидатуру которого выдвигает новый сторонник поддельности СПИ Э. Кинан).
Итоги сравнения СПИ с другими памятниками
§ 23. Выше мы сравнивали СПИ по разным признакам с древнерусскими памятниками трех категорий:
1. Рукописи XI–XIV вв. Примеры: из домонгольского периода (XI – 1-я треть XIII в.) – берестяные грамоты этого времени, Успенский сборник; из более поздних – Синодальный список НПЛ, Лаврентьевская летопись, Новгородская кормчая 1280-х гг.
2. Рукописи XV–XVI вв., содержащие сочинения, созданные или переведенные в XI–XIV вв. Примеры: Киевская летопись по Ипат. (т. е. летописные записи XII в. в списке первой четверти XV в.), «История Иудейской войны» Иосифа Флавия (переведенная в XI–XII вв., в списке последней трети XV в.), «Повесть об Акире Премудром» (переведенная в XI–XII вв., в списке XV в.).
3. Рукописи XV–XVI вв. (а также более поздние), содержащие сочинения, созданные или переведенные не ранее XV в. (или во всяком случае не ранее конца XIV в.). Примеры: все списки таких сочинений, как Задонщина, «Сказание о Мамаевом побоище», «Повесть о взятии Царьграда турками», «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, любые летописные записи за сами эти века (в частности, многократно использованный нами Строевский список Псковской 3-й летописи), Псковская судная грамота и т. д.
Подчеркнем, что речь идет просто об установлении большей или меньшей близости СПИ по языковым признакам к той или иной из этих категорий. Это сравнение не предрешает вопроса о том, является ли СПИ подлинным или поддельным: близость может быть как естественная, так и достигнутая искусным имитатором.
Основные итоги этого сравнения таковы.
В СПИ представлен ряд характерных черт раннедревнерусской эпохи: правильное двойственное число, имперфект с -ть (в правильном распределении с имперфектом без -ть), энклитики, подчиняющиеся закону Вакернагеля, древние правила препозиции ся, релятивизатор то, частица ти и др. Они отличают СПИ от рукописей категории 3, где такие черты уже утрачены или перестроены. В то же время указанные черты реализованы в СПИ не идеально: имеется и некоторое число отклонений от древнего узуса в сторону узуса XV–XVI веков. Это отличает СПИ от рукописей категории 1, где эти черты представлены в чистом виде. Такую же ситуацию, как в СПИ, мы находим только в категории 2.
С другой стороны, в СПИ представлен ряд черт, характерных для рукописей XV–XVI вв.: поздний тип отражения редуцированных, орфография южнославянского типа, поздние окончания склонений, двойное ся и др. Они объединяют СПИ с категориями 2 и 3 и отделяют его от категории 1.
С диалектологической точки зрения СПИ оказалось наиболее сходно с такими памятниками категории 3, как рукописи псковского происхождения Строев. и Псковская судная грамота, и с таким памятником категории 2, как Ипат.
Таким образом, в СПИ представлен набор черт, характерный для рукописей категории 2, т. е. списков XV–XVI вв. с оригинала более раннего времени, и в то же время набор черт, характерный для рукописей северо-западного происхождения.
Отсюда следует одно из двух: либо СПИ и является именно таким списком, причем северо-западного происхождения, либо это подделка, автор которой сумел успешно сымитировать все изученные нами языковые (и в частности, диалектные) особенности.
Итак, если СПИ создано Анонимом, то он должен был при составлении своего фальсификата, помимо решения всех стоявших перед ним литературных задач, следить за соблюдением лингвистического правдоподобия одновременно на трех «фронтах»: древнерусский язык XII в., языковой мир переписчика XV–XVI в., северо-западная диалектная окраска. На каждом из этих «фронтов» он должен был вначале каким-то образом выявить соответствующий комплекс параметров (а их могут быть десятки) и затем следить за их правильной реализацией.
Для решения этих задач Аноним несомненно должен был опираться на какие-то древние памятники. Из нашего разбора ясно, что самым подходящим источником в этих вопросах для него оказывается Ипатьевская летопись: она в целом ряде отношений обладает такими же характеристиками, как СПИ. Так, может быть, Аноним именно так и поступал – имитировал языковые особенности Ипатьевской летописи?
В принципе это возможно. Но нужно только ясно представлять себе масштаб этой задачи. Самое простое – заимствовать из памятника какое-нибудь слово; чтобы почерпнуть из Ипатьевской летописи, скажем, слово чага или кощѣи, Анониму достаточно было случайно наткнуться на эти слова при пролистывании рукописи. Неизмеримо сложнее сымитировать эффект какого-нибудь орфографического или морфологического правила, действующего в памятнике. Например, чтобы установить, что В. мн. одушевленных существительных здесь не совпадает с Р. мн., а строится по модели сваты, нужно прочесть специально с этой целью если не всю рукопись, то по крайней мере значительную ее часть. Удовлетвориться одним-двумя случайно попавшимися примерами нельзя, поскольку они могут оказаться как раз отклонениями от основного правила, действующего в памятнике. Эта работа усложняется на порядок, когда нужно установить относительную частоту двух или нескольких допустимых вариантов (например, двух возможных окончаний одной и той же грамматической формы) или когда предстоит выявить как само правило, так и типовые ошибки против него. В этом случае придется проштудировать всю рукопись еще раз. Особо трудоемка работа по выявлению синтаксических правил: быстрое чтение тут бесполезно – необходим углубленный анализ структуры фраз.