х (и это уже более не оговаривается).
В ряде случаев сочинительный союз или частица употребляется гораздо реже обычного или даже просто отсутствует. Сюда мы относим:
а) деепричастные обороты;
б) в сложноподчиненных предложениях – любые придаточные{36}, а также главные предложения при придаточных условных, вводимые союзом то, и при придаточных относительных, вводимые соотносительными указательными местоимениями или наречиями ('тот', 'там', 'тогда', 'так');
в) первая предикативная группа прямой речи, а также предикативные группы, начинающиеся с обращения или с междометия о; кроме того, слово рече (или его синоним), вставленное внутрь прямой речи.
Ниже эти случаи обозначаются как «несвободные» и из подсчетов исключаются.
Возьмем теперь все предикативные группы текста, кроме несвободных случаев, и подсчитаем процент вводимых сочинительным союзом (или частицей) и процент вводимых без союза (и без частицы). Первое обозначим как «коэффициент союзности», второе – как «коэффициент бессоюзия».
В СПИ коэффициент бессоюзия – 66,4 %. Для древнего текста это исключительно высокий показатель{37}. Для сравнения приводим подсчеты еще по нескольким текстам:
Замечание. Нет ли все же в древнерусских сочинениях хотя бы каких-нибудь фрагментов, сходных с СПИ по коэффициенту бессоюзия? Мне удалось найти лишь следующий маленький фрагмент – впрочем, весьма знаменитый, – который почти удовлетворяет этому условию: А се в Черниговѣ дѣлъ ѥсмъ: конь диких своима рукама свѧзалъ ѥсмь, въ пу[щ]ах 10 и 20 живых конь, а кромѣ того иже по рови ѣздѧ ималъ ѥсмъ своима рукама тѣ же кони дикиѣ. Тура мѧ 2 метала на розѣх и с конемъ,лень мѧдинъ болъ, а 2 лосидинъ ногами топталъ, а другыи рогома болъ, вепрь ми на бедрѣ мечьтѧлъ, медвѣдь ми у колѣна подъклада оукусилъ, лютыи звѣрь скочилъ ко мнѣ на бедры и конь со мною поверже; и Б(ог)ъ неврежена мѧ съблюде. И с конѧ много падах, голову си розбих дважды, и руцѣ и нозѣ свои вередих, въ оуности своєи вередих, не блюда живота своѥго, ни щадѧ головы своє (Мономах – Лавр., л. 82 об. – 83). В этом пассаже коэффициент бессоюзия равен 50 %.
Данный коэффициент легко можно вычислить и для современных текстов. Такой эксперимент дает очень интересный результат: оказывается, что в этом отношении СПИ стоит довольно близко к Пушкину и Лермонтову! Так, например, для «Метели» Пушкина (первые 9 абзацев) коэффициент бессоюзия равен 75 %; для «Максим Максимыча» Лермонтова (первые 5 абзацев) – 78 %.
В этом сходстве кроется одна из причин, по которым «Слово о полку Игореве» производит на нас впечатление текста, столь близкого к современному (едва ли не самая существенная).
А что представляет собой с этой точки зрения Задонщина? Оказывается, что здесь коэффициент бессоюзия совершенно не такой, как, например, в «Сказании о Мамаевом побоище» (созданном примерно в то же время). В разных списках Задонщины он весьма различен, но везде чрезвычайно велик для своего времени, а именно: КБ – 73 %; С – 60 %; И-1 – 57 %; У – 36 %.
§ 32. Но для нас представляют наибольший интерес не эти суммарные подсчеты, а раздельные подсчеты по двум компонентам каждого из этих списков – независимому и параллельному.
Коэффициент бессоюзия в названных двух частях взятых нами списков Задонщины таков:
В качестве иллюстраций можно использовать примеры из таблицы в § 30: по ним видно, что в параллельном компоненте Задонщины выбор между союзом и бессоюзием большей частью такой же, как в СПИ. Добавим для пополнения картины два примера из Задонщины, которые целиком относятся к независимой ее части; легко заметить, сколь насыщены они союзами.
А не быти тебѣ в Батыя ц(а)ря: ц(а)рь Батыи былъ 400000 вою, воевалъ всю Рускую землю, и плѣнил от встока и до запада. А казнилъ Б(ог)ъ Рускую землю за съгрешение. И ты пришелъ, княз(ь) Мамаи, на Рускую землю съ многими силами, съ девят(ь)ю ордами, съ 70 кн(я)зьми. А н(ы)не бежишъ самъ-девятъ в лукоморье (И-1).
И поидем, брате князь Владимер Андрѣевичь, во свою Залескую землю къ славному граду Москве и сядем, брате, на своем княжение, а чести есми, брате, добыли и славного имени (У).
Разумеется, в отдельных пассажах картина может быть и не столь прозрачной, как в наших иллюстративных примерах. Но цифры приведенной выше таблички ясно показывают общую ситуацию.
А теперь проведем такой же раздельный подсчет по двум компонентам СПИ. Коэффициент бессоюзия здесь таков:
Как мы видим, коэффициент бессоюзия в обеих частях СПИ практически одинаков. Имеющееся небольшое различие – конечно, незначимое (напомним, что исходные данные у нас не стопроцентно строги, ср. замечание здесь; поэтому вообще нельзя приписывать этим цифрам некий абсолютный смысл).
§ 33. Итак, по рассматриваемому признаку СПИ оказалось монолитным, тогда как в Задонщине в трех списках из четырех у независимой и параллельной части эти показатели резко различаются. Тем самым решение вопроса о первичности и вторичности здесь в сущности очевидно.
Но полезно все же проявить пунктуальность и рассмотреть выводы из проведенных измерений более подробно.
В рамках версии подлинности СПИ картина выглядит так.
Наиболее показательны списки С и И-1. Здесь пассажи, заимствованные из СПИ (непосредственно или с заменами каких-то звеньев), имеют примерно тот же уровень бессоюзия, что оригинал. (В большинстве случаев здесь просто представлен тот же союз или такое же бессоюзие, что в соответствующей фразе СПИ.) При этом, однако, даже и в независимой части коэффициент бессоюзия значительно выше, чем в таких рядовых произведениях XV века, как, скажем, «Сказание о Мамаевом побоище». Очевидно, здесь проявилось уже косвенное влияние СПИ, а именно, сочинитель продолжал писать в том же стиле, в котором написаны заимствованные из СПИ пассажи. Эта «инерция стиля» наложилась здесь на обычную манеру сочинительства той эпохи, в результате чего коэффициент бессоюзия оказался промежуточным (но все же намного ближе к СПИ, чем к стандарту эпохи). Следует предполагать, что в отношении союзов списки С и И-1 стоят ближе всех прочих к первоначальному тексту Задонщины.
Список У подвергся (на каком-то из этапов копирования) гораздо более основательному стилистическому редактированию во вкусе своей эпохи. В результате во всем тексте союзов стало гораздо больше, и в этом отношении разница между независимой и параллельной частями почти стерлась. (Так что если бы сохранился только список У, то его сравнение с СПИ по поведению союзов не дало бы надежного ответа на вопрос о первичности и вторичности.) Но даже и в этом списке обычного для эпохи уровня насыщенности союзами текст все же не достиг.
Особо стоит список КБ: здесь представлена в принципе такая же картина, как в С и И-1, но, так сказать, в утрированном виде. Редактор и здесь вмешался в расстановку союзов, но не в духе эпохи, а наоборот.
Трудно сказать, как возникло такое стилистическое устремление, идущее наперекор вкусам эпохи. Не исключено, в частности, что редактор был вдохновлен стилем СПИ и утрировал свойственное этому стилю бессоюзие. Но для нас этот документ очень важен как неопровержимое свидетельство того, что такой параметр, как насыщенность союзами, не может сам по себе доказывать принадлежность памятника к тому или иному веку. Этот прецедент позволяет нам спокойно относиться к тому, что точно таким же отклонением от норм своего века мог быть в свое время и стиль самого СПИ.
Итак, для установления первичности СПИ достаточно было бы, например, пары «СПИ – Задонщина в списке И-1». Наличие любого количества списков типа У при этом уже ничего бы не изменило.
Перейдем к версии поддельности СПИ.
Огромный коэффициент бессоюзия в СПИ, приближающийся к Пушкину и Лермонтову, сторонники этой версии, конечно, объяснят литературным вкусом мистификатора, соответствующим XVIII, а не XII веку. Вот что пишет Зимин по поводу не в точности этого, но одного из подобных стилистических сходств между СПИ и Пушкиным: «Но если простота синтаксических конструкций в Слове местами почти пушкинская, а автор причастен к существовавшей в его время литературной традиции, то вряд ли можно эту традицию относить далеко за пределы времени, когда жил А. С. Пушкин» (1963: 319; 2006: 287).
На первый взгляд, это весьма правдоподобно: тем самым оказывается разоблаченным стилистический монстр, вопиющим образом выламывающийся из древних норм и сходный с литературой нового времени.
Но уже на второй взгляд становится ясно, что на этом пути мало чего удалось достичь: ведь таким же монстром остается – на этот раз уже неустранимо – Задонщина! И нам никуда не уйти от признания того, что по крайней мере в XV веке кто-то уже владел «пушкинской» манерой писать с малым количеством союзов, т. е. резко отлично от стандартов эпохи. А XV век – это все-таки весьма далеко от «времени, когда жил А. С. Пушкин». Так что придется признать, как и выше, что сходства синтаксических показателей самого по себе еще совершенно недостаточно для того, чтобы отнести литературное произведение к определенной эпохе. Выходит, что автор СПИ был действительно кое в чем стилистически близок к Пушкину, однако же не потому, что жил с ним в одно время.
Замечание. Как маленькое свидетельство того, что в древнерусскую эпоху могли все же существовать и отдельные отклонения от господствующего стиля, можно, по-видимому, рассматривать приведенный выше фрагмент из сочинения Владимира Мономаха.
Но всё же самый трудный вопрос состоит в том, как объяснить в рамках версии поддельности СПИ выявленное нами резкое различие коэффициента бессоюзия в независимой и параллельной частях Задонщины.