1. Из конкурирующих взглядов на соотношение Краткой Задонщины (представленной списком КБ) и Пространной Задонщины (представленной остальными списками) Зимин принимает тот, согласно которому Краткая Задонщина первична, а Пространная создана на ее основе. Напомним, что по этому пункту между текстологами происходит острая борьба (см. § 27). Аргументация Зимина никак не может быть признана закрывающей эту контроверзу; тем самым в данном вопросе его решение является не более чем одним из возможных.
2. Как известно, в СПИ имеются специфические (т. е. отсутствующие в других списках Задонщины) текстуальные схождения как со списком КБ (т. е. с Краткой Задонщиной), так и с каждым из списков Пространной. Если Пространная Задонщина создана на основе Краткой, то специфические схождения ее списков с СПИ объясняются либо а) тем, что исходная (Краткая) Задонщина создана на основе СПИ, а редактор Пространной Задонщины еще раз обращался к СПИ, либо б) тем, что СПИ – это позднее сочинение, которое само создано на основе Задонщины{42}.
3. Зимин отвергает версию «а», формулируя это так (2006: 102; здесь и далее подчеркивания в цитатах мои. – А. З.): «Трудно себе представить, чтобы автор Пространной редакции Задонщины внимательно сравнивал Краткую Задонщину, где Слово уже было использовано, с Игоревой песнью, выискивал в последней отрывки сходных фраз (что чрезвычайно трудно даже для современного исследователя), вносил в свой текст исправления отдельных оборотов, заменял одни слова другими и проделывал аналогичную работу редакционного характера. Громоздкость и искусственность такого построения самоочевидны».
Формула «трудно себе представить, чтобы было P» по точному смыслу слов означает «P маловероятно (хотя и не исключено полностью)». Правда, в бытовом словоупотреблении эта формула может просто служить синонимом для «P невозможно». Но в каком бы смысле Зимин ни употребил здесь эту формулу, суть дела явно в том, что полностью исключить версию «а» предъявленные Зиминым факты не могут; в лучшем случае эта версия может быть признана маловероятной{43}.
4. Отказ от версии «а», естественно, означает принятие версии «б»: «Но если Слово о полку Игореве основано на тексте Задонщины Пространной редакции, то оно не могло появиться в дошедшем до нас виде ранее 20–30-х гг. ХVI в.» (2006: 103).
Это главный тезис всей книги Зимина. Как можно видеть, с логической точки зрения он полностью зависит от решений, принятых автором по пунктам 1 и 3, т. е. степень его надежности никак не больше, чем у каждого из этих решений.
5. Далее же мы оказываемся свидетелями поразительного логического скачка: эта безусловно неполная степень надежности каким-то образом трансформируется у Зимина в стопроцентную уверенность. Например, ссылка в более поздней главе на рассмотренные нами рассуждения выглядит уже так (2006: 302): «В ходе предшествующего исследования было установлено, что это произведение [т. е. СПИ] не могло быть написано ранее XVI в.».
И все дальнейшие рассуждения уже строятся так, как если бы это действительно было установлено. В частности, поздний автор СПИ ищется уже исходя из презумпции, что такой человек несомненно был, т. е. осталось лишь его опознать. Поэтому, например, хотя Иоиль Быковский в ряде отношений выглядит как довольно странный кандидат на авторство СПИ, его все-таки, по мнению Зимина, приходится признать, поскольку другие лица, причастные к СПИ, с его точки зрения, для этой роли не подходят.
Таким образом, несмотря на категоричность многих формулировок, по своей логической структуре вся конструкция Зимина есть не более чем гипотеза (причем гипотетический характер носят сразу несколько ее звеньев). И можно лишь сожалеть о том, сколь распространен у гуманитариев соблазн все-таки сказать в таких случаях «установлено» (и самому в это поверить).
Обратимся к лингвистической части книги Зимина. Эта часть заметно пополнилась по сравнению с книгой 1963 года, отношение к лингвистической стороне проблемы стало серьезнее. Автор уже не так решительно настаивает на том, что язык выдает позднее происхождение СПИ, он готов довольствоваться демонстрацией того, что язык СПИ не доказывает его древности. Устранены некоторые ошибки; автор несколько отошел от первоначальной позиции, когда речь шла фактически об одной лишь лексике, – теперь обсуждаются и некоторые вопросы грамматики.
К сожалению, этих улучшений недостаточно для того, чтобы дать лингвистической части книги Зимина общую положительную оценку.
В книге все еще немало фактических лингвистических ошибок{44}. Но это все же не самое важное, и на этом можно здесь не останавливаться.
Основная, гораздо более серьезная ошибка Зимина – увы, чрезвычайно характерная для большинства нелингвистов – состоит в том, что в лингвистических явлениях он видит только поверхностное, легко наблюдаемое. Того, что в языке действуют и более глубокие механизмы, Зимин не осознает и тем самым совершенно не представляет себе, насколько сложно подделать эффекты этих глубинных закономерностей. Например, он бегло упоминает препозитивное ся – в одной строке! Ему кажется, что если в древних рукописях есть препозитивные ся и в СПИ они тоже есть, то этого уже достаточно для успешной имитации древнего языка. (Для сравнения напомним, что выше [§ 11–13] для анализа этой проблемы нам потребовалось 20 страниц.)[4]
А вот как он справляется с проблемой двойственного числа: «Двойственное число отлично известно "Грамматике" Мелетия Смотрицкого. ‹…› К тому же двойственное число часто встречается в Ипатьевской летописи. ‹…› Так что автор этого произведения имел перед собою в этом отношении образец, которому он следовал, причем часто с ошибками» (2006: 282). (О действительном масштабе этой проблемы см. § 8 и «Об имитации…», § 4.)
Столь же поверхностно Зимин относится к проблеме тех отклонений от норм (орфографических, фонетических, морфологических), которые представлены в СПИ, а именно, он считает их просто ошибками сочинителя (и даже заключает из этого, что сочинитель был не слишком силен в грамматике). Он не осознает того, что люди разных эпох и разных регионов (а также прошедшие разные типы обучения) делают разные ошибки. И что в СПИ представлены не просто какие-то ошибки, а ошибки вполне определенного типа – того, который указывает, во-первых, на орфографические привычки писцов XV–XVI вв., во-вторых, на диалектные особенности северо-западного региона (см. выше, § 18–23). Тем самым, в частности, мимо его внимания проходит практически вся проблема диалектизмов.
Нет необходимости разбирать все относящиеся к языку вопросы, которые затрагивает Зимин. Это фактически уже сделано нами в основной части настоящей статьи. Остановимся здесь лишь на вопросе о характеристике грамматического строя СПИ в целом.
Хотя в начале своей лингвистической главы (2006: 256) Зимин говорит, что задача исследования языковой системы Слова «должна быть решена специалистами», в дальнейшем он все же фактически берется за эту задачу сам и в результате делает следующее чрезвычайно сильное утверждение: в грамматическом строе СПИ нет ничего такого, чего не мог бы знать в XVIII в. хороший знаток церковнославянского языка (но все же отнюдь не ученый лингвист), начитанный в древнерусских памятниках и знакомый с украинским, белорусским и польским языками.
Так, оспаривая тезис о совпадении грамматических норм СПИ с нормами древнерусского языка раннего времени, Зимин пишет (2006: 286): «На самом же деле эти нормы совпадают с нормами позднего церковнославянского языка, да и то с массой отклонений. Игорева песнь вполне укладывается в состав тех книг, написанных на позднем церковнославянском языке, в которых, по словам Ф. П. Филина, было "много ошибок, отступлений от древних норм"». В разных вариациях это основное положение неоднократно повторяется, в частности: «Однако грамматический строй Слова взят не из Задонщины, а основан на нормах позднего церковнославянского языка, известных "Грамматике" Мелетия Смотрицкого» (2006: 288); «Все грамматические нормы Слова отлично могли быть известны книжнику XVII–XVIII вв., в языке которого сказывались бы следы украинских диалектных явлений» (2006: 289).
К сожалению, изложенный здесь тезис – не что иное, как голословная декларация, проваливающаяся при первой же сколько-нибудь серьезной лингвистической проверке.
Так, утверждение о том, что грамматический строй СПИ соответствует нормам «Грамматики» Смотрицкого, не выдерживает никакой критики. Нет нужды разбирать это крайне поверхностное утверждение подробно. Назовем лишь некоторые из тех пунктов, где СПИ расходится с предписаниями Смотрицкого, отражая подлинное древнерусское, а не позднее церковнославянское языковое состояние (обозначаем грамматические явления их современными названиями, у Смотрицкого терминология другая):
в 1-м лице двойств. числа СПИ имеет правильное древнее окончание -вѣ, тогда как Смотрицкий предписывает здесь для муж. рода в виленском издании 1618 г. окончание -ва (чтéва, éсва и т. д.), в московском издании 1648 г. – окончание -ма (чтéма, éсма и т. д.);
во 2-м лице единств. числа аориста СПИ правильным образом имеет форму, совпадающую с 3-м лицом (развѣя, простре, съпряже, затче, см. § 14в), тогда как Смотрицкий предписывает для 2-го лица формы с -лъ (т. е. взятые из прежнего перфекта);
в 3-м лице множ. числа имперфекта Смотрицкий дает как варианты окончания -ху (исконное) и -ша (взятое из аориста), а в СПИ представлены -ху и неизвестное Смотрицкому (но известное древним памятникам) -хуть;
Смотрицкий дает имперфект только для глаголов несовершенного вида, а в СПИ имеются также имперфекты от глаголов совершенного вида (