дотечаше, поскочяше, възграяху), что соответствует ситуации в древнейших памятниках (см. § 14б);
Смотрицкий дает перфект 3-го лица всегда со связкой естъ, например, чéлъ éстъ, и именно таков узус церковнославянских текстов; между тем в СПИ связки в этой форме нет ни разу, что соответствует ситуации в древнерусских летописях и берестяных грамотах.
Не соответствует ни правилам Смотрицкого, ни узусу церковнославянских текстов XVII–XVIII вв. представленная в СПИ орфография южнославянского типа, характерная для писцов конца XIV – начала XVI в.
В СПИ отразился также ряд древних грамматических явлений, о которых Смотрицкий вообще не дает никаких сведений, в частности:
расположение энклитик в соответствии с законом Вакернагеля (см. § 9–10), а также специфическое расположение ся, подчиняющееся, кроме того, некоторым более частным правилам (см. § 11–13);
распределение по особым правилам окончаний -ху и -хуть в 3 мн. имперфекта (см. § 15);
наличие релятивизатора то (см. § 14).
С другой стороны, грамматика Смотрицкого содержит множество форм, изобретенных средневековыми грамматистами ради полноты сконструированной ими теоретической схемы, которые в живом языке никогда не существовали и ни в каких древних памятниках не представлены, например: бiѧю (якобы 'многократно бью'), чтетѣ (якобы 2 и 3 лицо двойств. числа жен. рода), читаалъ (якобы другое время, чем читалъ) и т. п. Если бы автор СПИ в самом деле руководствовался грамматикой Смотрицкого, он неизбежно должен был бы вставить в свое сочинение среди прочих также какие-то из этих фантастических форм. Между тем в действительности в СПИ ни одной из них нет.
Приведенный перечень – не исчерпывающий; но его вполне достаточно, чтобы убедиться в легковесности утверждений Зимина на эту тему. Перед нами пример того недостаточно серьезного отношения к лингвистической проблематике, которое обнаруживается у многих историков, их веры в то, что для получения выводов лингвистического характера – даже таких исключительно сильных, как в данном случае, – достаточно общих впечатлений от отдельных особенностей языка памятника и нескольких ссылок на авторов, которые говорят нечто в том же духе (или которые даже говорят совсем другое, но чьи сообщения могут, по мнению автора, быть реинтерпретированы в том же смысле).
Ограничимся этим примером – он достаточно характерен.
Итак, последняя книга Зимина серьезнее прежней, но тем не менее свой главный лингвистический тезис – что данные языка не противоречат версии о позднем происхождении СПИ – ему доказать не удалось.
Что же касается литературно-текстологической концепции Зимина, то, как мы видели, она представляет собой не более чем гипотезу. И эта гипотеза, по-видимому, далека от того, чтобы получить заметную поддержку со стороны литературоведов и текстологов. Показательно, в частности, резюме О. В. Творогова (2006: 7): «Должен признать, что, прочитав книгу А. А. Зимина, я не изменил своего взгляда и по-прежнему считаю "Слово" памятником древнерусской литературы».
Таким образом, последняя книга Зимина практически не меняет той ситуации, в которой находилась дискуссия о СПИ в момент ее публикации.
Баланс лингвистических аргументов
§ 36. В дискуссии о подлинности СПИ за двести лет было предъявлено великое множество аргументов – как в ту, так и в другую сторону. Не к чести участников этой дискуссии необходимо признать, что качество большинства из них очень невысоко. Значительная их часть – это утверждения типа «СПИ поддельно (или, напротив, подлинно), потому что Р», где просто неверно Р. Доказательная сила таких аргументов, разумеется, равна нулю, и мы здесь уже вообще не будем их более упоминать.
Но и аргументы, где Р верно, чаще всего обладают лишь очень скромной доказательной силой. Искомый вывод («СПИ поддельно» или «СПИ подлинно») из них с необходимостью не вытекает. Это всего лишь соображения, несколько повышающие вероятность одного или другого решения вопроса.
К сожалению, даже и самые сильные из предъявлявшихся аргументов всё же не обладают математической непреложностью.
Таким образом, не приходится надеяться, что после некоего воображаемого идеально объективного разбора удастся установить, что все аргументы одной стороны верны, а все аргументы противоположной стороны ошибочны. Хотя субъективно спорящие обычно стремятся именно к этой идеальной цели, нужно признать, что в данном случае это детская мечта. Несомненно, и с той и с другой стороны имеются аргументы, где Р (т. е. исходное утверждение) верно. Просто некоторые Р «срабатывают», а некоторые нет.
Отсюда следует, что для любого аргумента необходимо оценивать его «вес». Этот «вес» тем больше, чем меньше вероятность того, что, несмотря на свое правдоподобие, аргумент все-таки «не сработает», т. е. не обеспечит общего решения вопроса. Практически это значит, что для каждого аргумента необходимо указать ту ситуацию (то стечение обстоятельств), при которой он оказался бы недействительным, и оценить вероятность осуществления такой ситуации. В приводимой ниже сводной таблице этот тип сведений условно обозначен ярлыком «Возможные возражения».
На «весы суда» должны быть положены все гири той и другой стороны. И нельзя делать общий вывод, смотря только на одну чашу этих весов: необходимо, чтобы эта чаша перетянула.
При этом, однако, всё же незачем загромождать наши весы гирями с нулевым весом – аргументы, которые выше просто отвергнуты, мы здесь уже более не упоминаем.
В соответствии с общей установкой нашей работы в приводимую ниже таблицу включены только аргументы лингвистического характера (с добавлением небольшого числа текстологических).
Приводимый список не претендует на полноту; но самое существенное, по нашей оценке, туда включено. Формулировки (как аргументов, так и возможных возражений) по необходимости предельно упрощены; это лишь своего рода ярлыки к тому изложению вопроса, которое читатель найдет по отсылкам.
В раздел против подлинности СПИ не включались (кроме некоторых особых случаев) аргументы, состоящие в том, что то или иное отразившееся в СПИ явление возникло не ранее XV–XVI вв., – поскольку соответствующие эффекты могут принадлежать не автору, а переписчику; см. их разбор в тексте статьи{45}.
И напомним тот важнейший факт, что в СПИ вообще нет специфических черт XVIII века, т. е. таких черт языка XVIII века, которые не были бы в то же время характерны для XV–XVI веков.
Понятно, что формулу «Случайность» в принципе можно было бы добавить в качестве дополнительной версии везде; мы это делаем лишь в тех немногих случаях, где не более вероятны и конкурирующие версии.
Список аргументов в пользу подлинности СПИ оказался намного длиннее, чем противоположный. Разница настолько велика, что нам пришлось принять для двух основных разделов нашей таблицы разную степень детальности. Так, в списке аргументов против подлинности каждому слову посвящена отдельная графа. Между тем в списке аргументов в пользу подлинности с такой детальностью указана только очень небольшая часть аргументов. В большинстве случаев здесь произведено укрупнение: одна графа соответствует целой серии сходных по структуре аргументов, относящихся к разным словам или к разным грамматическим явлениям. Без такого укрупнения список стал бы почти необозримым. Например, графа «Правильная картина погрешностей северо-западного переписчика XV–XVI вв.» равносильна 20 отдельным графам – соответственно 20 фонетическим и морфологическим признакам, про каждый из которых противники подлинности СПИ должны были бы объяснить, каким образом Аноним сумел его сымитировать.
Замечание. Список аргументов в пользу подлинности СПИ здесь фактически сильно сокращен еще в одном отношении: стремясь к максимальной надежности, мы сильно ограничили обращение к лингвистическим аргументам, основанным на гипотезе (например, опирающимся на новую этимологию того или иного слова). Большинство аргументов этого рода, предлагавшихся разными авторами, в настоящей работе вообще не рассматривалось. Это касается даже случаев, когда гипотеза представляется высоковероятной (таковы, в частности, этимологии ряда ориентализмов СПИ). Между тем достаточно, например, признать предложенную в 1965 г. О. Прицаком этимологию слова деремела (весьма правдоподобную), при которой оно оказывается восточным названием летописных бродников, сохранившимся лишь в монгольском памятнике XIII века, и версия позднего происхождения СПИ уже по одной этой причине станет практически безнадежной (см. об этом Якобсон 1966: 698–699). Значительное число аргументов данной категории читатель может найти в работах Якобсон 1948, 1952, 1966.
Разделы перечня следуют в порядке увеличения «веса» аргументов.
Формулы «Выявил», «Нашел» и т. п. в правом столбце подразумевают подлежащее «Аноним».
Как можно видеть, в этой сводной таблице часть аргументов основана не на бесспорном факте, а на гипотезе. Таковы, в частности, все аргументы, построенные на той или иной трактовке так называемых «темных мест». Понятно, что всё это аргументы второго ранга. Они есть и в той и в другой группе и примерно друг друга уравновешивают.
И в той и в другой группе имеется категория аргументов, связанных с отдельными словами. На стороне поддельности это случаи, когда некоторое слово может объясняться как промах фальсификатора; но оно вполне может также объясняться и иначе. На стороне подлинности это случаи, когда некоторое слово почти наверное не могло быть известно фальсификатору; но все же нельзя исключить и того, что он где-то его вычитал (а может быть, иногда и случайно угадал). На стороне подлинности таких случаев явно больше; но мы можем для простоты позволить себе считать, что и в этой категории противоположные аргументы друг друга примерно уравновешивают.