Но только на стороне подлинности имеются системные аргументы. Это мощный блок эффектов всех языковых уровней: графики, орфографии, фонетики, морфологии, синтаксиса, семантики, – искусственно создать которые без знаний, достигнутых в XIX–XX вв., было практически невозможно.
К ним добавляются такие особенности распределения ошибок в тексте СПИ и такое соотношение между СПИ и Задонщиной в вопросе частоты употребления союзов, искусственное создание которых было бы одновременно чудовищно трудным и совершенно бесцельным.
В итоге картина противостояния лингвистических аргументов той и другой стороны выглядит совершенно ясно. Неверно было бы утверждать, что лингвистические аргументы противников подлинности СПИ все подряд недействительны и не весят ничего. Они кое-что весят. Но несопоставимо меньше, чем то, что лежит на противоположной чаше весов.
О возможных вставках в СПИ
§ 37. Наш разбор показал, насколько неправдоподобно создание известного нам текста СПИ в XVIII в. Но рассмотренные нами лингвистические аргументы позволяют делать определенные утверждения лишь о тексте в целом. Они не гарантируют древности каждой отдельной фразы и каждого отдельного слова. Более того, можно с уверенностью утверждать, что дошедший до нас текст СПИ в каких-то точках отличается от первоначального. Это следует прежде всего из наличия явно испорченных мест, где даже сторонники максимально почтительного отношения к каждой букве текста вынуждены все же прибегать к конъектурам, например, одѣвахъте (вместо одѣвахуть) (94) или подобiю (вместо по дубiю?, вместо подоболочiю?, вместо под облакы?) (31).
Таким образом, наличие какой-то локальной редакционной правки и каких-то вставок в первоначальный текст в принципе вполне возможно.
Здесь следует, конечно, различать вставки разных эпох. Не приходится сомневаться, что могли быть какие-то вставки или замены при списывании текста в XV–XVI в., а также при более ранних списываниях, если таковые были. Например, на этом этапе вполне могло появиться Хинова вместо более древнего Хинове, или тiи бо два храбрая Святъславлича вместо та бо храбрая Святъславлича, или емляху дань по бѣлѣ отъ двора вместо емляху дань по бѣлѣ отъ дыма; подобного позднейшего происхождения может быть слово Игоря в словосочетании о пълку Игоревѣ Игоря Святъславлича и т. п.
Но в дискуссии о СПИ обсуждались в основном не эти давние вставки и замены, а предполагаемые вставки конца XVIII в., например, фраза и тебѣ, Тьмутораканьскый блъванъ(29), подозреваемая в том, что ее вставил А. И. Мусин-Пушкин в соответствии с интересами екатерининской имперской политики и в связи с находкой Тьмутараканского камня (который сторонники поддельности СПИ обычно тоже считают поддельным).
По поводу этих предполагаемых вставок следует сказать, что если они небольшого размера, то лингвистическими методами их, на наш взгляд, обычно нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть: несколько слов или не очень длинную фразу, конечно, можно построить так, чтобы они ничем существенным не отличались от основного массива.
Тут можно возразить, например, что как раз фраза и тебѣ, Тьмутораканьскый блъванъ все же выделяется на фоне основного текста СПИ тем, что в ней употреблен И. ед. блъванъ вместо звательной формы блъване. Не является ли эта ошибка признаком вставки? Действительно, на первый взгляд эта ошибка с данной точки зрения весьма подозрительна. Но быстро обнаруживается, что в СПИ имеется и другое точно такое же отклонение в пассаже, который уже никак не может быть посторонней поздней вставкой, поскольку соответствующий пассаж есть и в Задонщине: воронъ (вместо вороне) во фразе ни соколу, ни кречету, ни тебѣ, чръный воронъ, поганый Половчине!(41). Таким образом, чисто лингвистически и в этом случае ничего доказать нельзя.
Позволим себе, однако, в качестве исключения выйти в этом пункте за рамки лингвистики (и тем самым за те рамки строгости, которых мы здесь в остальном придерживаемся) и высказать некоторые соображения общего характера, в силу которых гипотеза о поздних вставках представляется гораздо менее правдоподобной, чем на первый взгляд.
Дело в том, что очень трудно объяснить, как физически могли быть реализованы эти вставки. Поскольку они уже присутствуют в Екатерининской копии 1795–1796 г., они не могли быть внесены в текст только при типографском наборе. Куда они были вписаны? Если просто на поля рукописи (или между строк), то необходимо признать соучастниками обмана всех видевших рукопись. Разумеется, сторонники поддельности готовы подозревать кого угодно и сколь угодно многих, но мы, не желая ввязываться в психологические дебаты, заметим лишь, что такое допущение составляет чрезвычайно слабое звено всей гипотезы.
Остается допустить, что ради вставок был переписан заново либо просто весь текст СПИ, либо по крайней мере листы, где были вставки, а затем старые листы были из сборника, куда входило СПИ, удалены и на их место вмонтированы новые. В том, что касается почерка, размещения на листах, замены листов и т. п., это требовало почти такого же объема работы, как и подделка полного текста сочинения. Поскольку фальсификатор не имел никакой гарантии того, что сборник через двадцать лет сгорит, он должен был все это проделать так безупречно, чтобы ни современники, ни будущие исследователи ничего не заметили.
Важно то, что при такой операции фальсификатор должен был уничтожить (полностью или частично) подлинную рукопись XV–XVI в. и заменить ее фальсификатом, рискуя разоблачением со всеми вытекающими отсюда последствиями для себя и для памятника, – и всё только для того, чтобы в тексте прибавилось несколько фраз. Иначе говоря, выдающийся филолог и непревзойденный знаток рукописей должен был совершить акт вандализма. И трудно понять, какие единичные фразы СПИ могли иметь в глазах фальсификатора столь великую конъюнктурную ценность, чтобы пойти на такой варварский шаг. Что касается, например, часто обсуждаемых в этой связи четырех упоминаний в СПИ Тьмутаракани, которая была предметом специального интереса А. И. Мусина-Пушкина, то, как уже давно отметил Якобсон, в три раза больше упоминаний Тьмутаракани содержится в принадлежавшей тому же Мусину-Пушкину Лаврентьевской летописи, и тогда уж именно ее, а не СПИ, следовало бы в первую очередь подозревать в поддельности; но она, к неудобству для разоблачителей, совершенно случайно не сгорела (ее взял почитать Карамзин).
Если же фальсификатор никакой подлинной старой рукописи не губил, потому что ее просто не было, а он сам выдумал весь текст, то мы просто возвращаемся к началу нашего разбора.
Таким образом, наличие в тексте СПИ вставок и изменений XIII–XVI вв. высоковероятно; наличие поздних вставок (внесенных с целью фальсификации) в принципе возможно, но по содержательным соображениям маловероятно.
Заключение
§ 38. Итак, наш разбор привел нас практически к тому же итогу, что и наших предшественников-лингвистов. Особенно близким этот итог оказался к тому, что содержится в лингвистических разделах работ Р. Якобсона о «Слове о полку Игореве» и в статье А. В. Исаченко. Какие-то звенья наших рассуждений в сущности просто повторяют аргументацию этих авторов. Такое повторение не имело бы смысла и оправдания, если бы не продолжающиеся выступления сторонников поддельности СПИ, которые считают возможным не замечать логики этих работ. Мы полагаем, что такой недооценке среди прочего способствует то, что лингвистические доводы часто подаются в одном ряду с литературоведческими и историческими, которые гораздо легче оспорить, поскольку они менее строги. Из-за этого непреложность собственно лингвистических выводов становится как бы менее заметной.
Замечание. Это совпадение с коллегами-лингвистами не было, однако, для автора априорной очевидностью до начала изучения СПИ и посвященных ему исследований. Более того, давление пропаганды советского времени предрасполагало его, как и многих других, к сопротивлению насильственному единомыслию в вопросе о происхождении СПИ и, следовательно, к некоторому недоверию.
На наш взгляд, одной лишь лингвистической стороны проблемы достаточно для получения решающих выводов. Любой новый сторонник поддельности СПИ, какие бы литературоведческие или исторические соображения он ни выдвигал, должен прежде всего объяснить, каким способом он может отвергнуть главный вывод лингвистов.
Итог нашего разбора таков.
Если «Слово о полку Игореве» создано неким мистификатором XVIII века, то мы имеем дело с автором гениальным. Это ни в коем случае не развлечение шутника и не произведенное между прочим стилистическое упражнение литератора. Мы имеем здесь в виду не писательскую гениальность, хотя именно на нее нередко ссылаются защитники подлинности СПИ. Оценка этого рода гениальности слишком субъективна, и мы к ней не апеллируем. Речь идет о научной гениальности.
Аноним должен был вложить в создание СПИ громадный филологический труд, сконцентрировавший в себе обширнейшие знания. Они охватывают историческую фонетику, морфологию, синтаксис и лексикологию русского языка, историческую диалектологию, особенности орфографии русских рукописей разных веков, непосредственное знание многочисленных памятников древнерусской литературы, а также современных русских, украинских и белорусских говоров разных зон. Аноним каким-то образом накопил (но никому после себя не оставил) все эти разнообразнейшие знания, гигантски опередив весь остальной ученый мир, который потратил на собирание их заново еще два века. Иначе говоря, он сделал столько же, с