колько в сумме сотни филологов этих веков, многие из которых обладали первоклассным научным талантом и большинство занималось этой работой всю жизнь. Это один из аспектов его гениальности: во столько раз он превосходил даже сильнейших из этих людей своей интеллектуальной мощью и быстродействием.
Но его величие не только в этом. Мы невольно сравниваем Анонима с нынешними лингвистами; но нынешний лингвист решает свои задачи в рамках уже существующей науки, сами задачи чаще всего уже известны. Аноним же действовал в эпоху, когда научное языкознание еще не родилось, когда огромным достижением была уже сама догадка о том, что собственно языковая сторона литературной подделки требует особого непростого труда. И он проявил поистине гениальную прозорливость: он провидел рождение целых новых дисциплин и сумел поставить перед собой такие задачи, саму возможность которых остальные лингвисты осознáют лишь на век-два позже. Например, изучением орфографических черт рукописей XV–XVI вв. лингвисты занялись лишь в конце XIX в. – а Аноним их уже изучил. Проблему славянских энклитик начали изучать только в XX в. – а Аноним ее уже знал. Тимберлейк изучил распределение форм типа бяше и типа бяшеть в 1999 г. – Аноним опередил и его. Выше мы обсуждали, среди прочего, малоизученную проблему нарастания ошибок при переписывании – Аноним и это продумал. И так далее. Сама постановка всех этих задач – даже больший научный подвиг, чем их решение.
Такова оценка достижений сочинителя XVIII века; если же это был человек XVII или XVI века, то степень его гениальности должна быть оценена еще выше.
Замечание. Аргумент в пользу подлинности СПИ, состоящий в том, что успешно подделать большой текст на древнем языке может только гениальный лингвист, уже приводился нашими предшественниками (в частности, А. В. Исаченко, Р. Якобсоном, А. С. Орловым). Но А. А. Зимин пытается дискредитировать такой способ аргументации с помощью следующей аналогии: «Кстати, подобные соображения по другому поводу в 1862 г. высказывал академик А. А. Куник. Он писал: "Я решительно утверждаю, что никто из чешских литературоведов не сумел бы сочинить на правильном древнечешском языке стихотворения такого объема и содержания, как Суд Любуши [т. е. Зеленогорская рукопись, см. § 3] и Краледворская рукопись". Пóзднее происхождение обоих творений Ганки, как известно, уже после этого было доказано» (Зимин 2006: 301).
Нельзя не признать, что эта аналогия в первую секунду кажется убийственной. И однако же ситуация в сущности проста. Дело в том, что заявление Куника исходило из презумпции, что эти рукописи действительно написаны на правильном древнечешском языке. Но, увы, эта презумпция (которую Куник разделял со многими другими) была основана не на полном и глубоком лингвистическом анализе, а всего лишь на общем впечатлении. Когда позднее такой анализ был Яном Гебауэром произведен, то стало ясно, что до подлинной древнечешской правильности этим сочинениям все же далеко. Иначе говоря, само утверждение Куника и после этого ничто не мешает считать правильным – неверной оказалась только его презумпция. Случай с СПИ отличается от случая с подделками Ганки тем, что здесь достаточно глубокий анализ текста показал, что в нем действительно хорошо соблюдены древние языковые закономерности (причем такие, которые предельно трудно подделать).
Аноним, конечно, должен был понимать, что никто из его современников не в состоянии даже отдаленно оценить всю ювелирную точность его работы: они вообще не придавали большого значения языковой стороне вопроса и совершенно не обладали соответствующими знаниями. Сторонникам поддельности СПИ ничего не остается, как допустить, что он решил вложить свою гениальность не в легкое дело обмана современников, а в сверхамбициозную задачу ввести в заблуждение профессионалов далекого будущего.
Ко всему этому неизбежно придется добавить безумную гипотезу о том, что Аноним с какой-то непостижимой целью (совершенно бесполезной для его замысла) выбирал в Задонщине отрезки для копирования не по содержанию, а по комплексу языковых параметров.
Такова совокупность допущений, которые необходимо принять, чтобы продолжать отстаивать версию о позднем создании СПИ.
Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала. Но несомненно следует расстаться с версией о том, что «Слово о полку Игореве» могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами.
К чтению нескольких мест из «Слова о полку Игореве»
§ 1. Попытка прояснить так называемые «темные места» в «Слове о полку Игореве» – занятие, имеющее уже двухвековую традицию. Есть две стратегии такого прояснения: 1) исходить из того, что в рассматриваемом месте текст искажен при переписке, и строить гипотезы о том, как он выглядел первоначально; 2) не меняя буквенного состава имеющегося текста, предложить новое словоделение или новое истолкование уже выделенных слов и тем самым переинтерпретировать весь отрезок. Ныне имеются уже примеры общепризнанного успеха как на первом, так и на втором пути.
Ниже предлагается несколько попыток в русле данной традиции; при этом мы идем по второму из указанных путей. Заметим, что из рассматриваемых ниже мест СПИ только последнее традиционно относится к категории по-настоящему «темных»; остальные обычно не считаются особенно трудными.
При написании настоящей статьи устрашающего объема труд по проверке обсуждаемых мест по сотням различных переводов СПИ нами не проделывался; мы полагаемся в этом отношении на существующие обзоры (хотя и сознаем, что гарантии полноты это не дает).
Лучи съпряже
Начнем с разбора одного места из СПИ, где конкурирует несколько интерпретаций. Речь идет о словах лучи съпряже во фразе: Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! Всѣмъ тепло и красно еси: чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои, въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче?{182–183} (лучи вместо лукы в силу смешения В. мн. с И. мн. и цоканья).
Н. А. Мещерский (1958) указал для данного словосочетания следующую параллель из Иосифа Флавия: мы немощни и слаби есмы противитися римляномъ, якоже и лукъ спряженъ.
Не претендуя на полноту обзора всех существующих переводов, укажем следующие три основные линии в понимании слов лучи съпряже.
1) Наибольшее распространение имеют переводы, где прямо или косвенно отражено понимание съпрячи как 'согнуть, стянуть' – в соответствии с переводом этого глагола в данном пассаже в Срезн. (III: 809). Таков, например, перевод Р. Якобсона (1948: 187): «… в поле безводном скрючил им жаждою луки, кручиной сомкнул им колчаны» – или перевод Д. С. Лихачева (Изборник 1986: 92): «… в поле безводном жаждою им луки скрутило, горем им колчаны заткнуло».
2) Съпряже интерпретируется как производное не от корня пряг-'напрягать', а от пряг-'жарить'. Так понимали это место издатели СПИ. Вот один из переводов этой группы: «В степи безводной жаждою тетивы иссушило» (Югов 1970). Эту версию первоначально принимал и Р. Якобсон (который в связи с этим даже считал нужным исправить съпряже на съпряжи), но он изменил точку зрения после того, как Н. А. Мещерский нашел параллель у Флавия.
3) Лучи съпряже переводится как 'луки расслабило'. Ср. СПИ, Библиотека поэта 1967: 64 (перевод Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева и О. В. Творогова) и ПЛДР XII [1980]: 385 (перевод О. В. Творогова): «В поле безводном жаждою им луки расслабило, горем им колчаны заткнуло». Такой же перевод ('to loosen, unstring') дан в Кинан 2003: 369.
Сравним эти версии.
Переводы 'скрючить' и 'скрутить', используемые для глагола съпрячи при первой версии, – конечно, не прямые: таких значений корень пряг- сам по себе не предполагает. Перед нами попытка модифицировать более прямое значение 'согнуть, стянуть' так, чтобы оно удовлетворительно сочеталось с контекстом. Попытка не очень убедительная, поскольку скрючивание (и тем более скручивание) лука представить себе довольно трудно и ниоткуда не известно, что с луками случается такая порча.
Что может значить 'согнуть, стянуть' применительно к лукам? Лук безусловно может быть согнут и может быть стянут тетивой. Дело лишь в том, что в этом состоянии он решительно не соответствует описываемой в обоих литературных произведениях ситуации: согнутое состояние лука (с концами, туго стянутыми тетивой) – как раз боевое, а не бессильное. И оно часто изображается в литературе, только обозначается при этом глаголом напрячи, а не съпрячи.
Что касается второй версии ('иссушило'), то солнце с его горячим лучом придает ей даже некоторое внешнее правдоподобие. Но такой «реализм» дается дорогой ценой – ценой разрушения образного строя оригинала. Воины изнемогли от жажды – и это как если бы стали бессильны их луки; они подавлены скорбью – и это как если бы им заткнули колчаны. А в переводах этой версии все плоско: жаркое солнце пересушило их луки, и стало невозможно стрелять. И в этой версии остается необъяснимым совпадение лучи съпряже в СПИ с лукъ спряженъ у Флавия: каким образом там в качестве символа воинского бессилия оказался «иссушенный» лук? И как воевали бы знаменитые лучники Египта, Ассирии и прочих знойных стран, если бы их луки не выдерживали солнечного жара?
Верна, с нашей точки зрения, лишь третья версия: 'расслабило'. Правда, в указанных выше изданиях, содержащих этот перевод, не поясняется, каким образом глагол съпрячи мог выступить в столь неожиданном, на первый взгляд, значении. Поэтому необходимо рассмотреть это подробнее.
Ответ на данный вопрос извлекается из сравнения двух мест в самом СПИ. Трагическая картина жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче с полной очевидностью противопоставлена содержащемуся в начальной части памятника изображению воинов, готовых к бою: луци у нихъ напряжени, тули отворени. Отсюда ясно, что съпряженъ (о луке) – это антоним для напряженъ. Это лук, у которого тетива ослаблена, «отпущена»; в таком виде лук должен храниться на оружейном складе, стрелять из него нельзя – точно так же, как не готов к бою заткнутый колчан.
Перед нами частный случай противопоставления приставок на- и съ-, хорошо известный как для древнего, так и для современного языка. Ниже мы пользуемся для ясности современными примерами; но везде, где глаголы засвидетельствованы достаточным количеством примеров и в древних памятниках, рассматриваемое смысловое соотношение соблюдается и там.
Интересующий нас вариант противопоставления приставок на- и съ- нередко сопровождается также выбором разных корней, например, надеть – снять, но есть и много примеров с единым корнем. Простейший (вероятно, исходный) вариант здесь составляет пространственное противопоставление: надеть – снять, натянуть – стянуть (свитер), навинтить – свинтить и т. п. Далее идут примеры со значением увеличения/уменьшения и наполнения/опустошения: набавить – сбавить, накинуть – скинуть (в физическом смысле и о цене), насыпать – ссыпать (сверху), налить – слить, нагрузить – сгрузить, накачать – спустить (шину), надуть – спустить (детский шарик). Дети (которые вообще чувствуют значение приставок более отчетливо, чем взрослые, поскольку еще не усвоили всех идиоматизмов) легко могут сказать, например, шарик сдулся. Впрочем, глаголы сдуть и сдуться встречаются в таком значении и в разговорной речи взрослых; вот, например, газетный заголовок: «Российский фондовый пузырь сдулся» («Известия», 30 апреля 2004 г.). И наконец, вариант, где приставка с- выступает уже в обобщенном значении снижения или уничтожения какого-то ранее достигнутого эффекта: натянуть – спустить (струну). Сюда относится и пара напрячи – съпрячи в СПИ.
Заметим, что можно было бы и не рассматривать заново всю эту проблему, коль скоро защищаемый нами перевод уже имеется, в частности, в таком авторитетном издании, как Библиотека поэта. Однако этот явно наилучший перевод, как это ни парадоксально, остался в тени. Необъяснимым образом он не только не принят, но даже не упомянут в словаре-справочнике СССПИ (5 [1978]: 204), который, казалось бы, для того и предназначен, чтобы информировать читателя о конкурирующих текстологических и филологических решениях; и точно так же поступает Слов. XI–XVII (26 [2002]: 175).