во фразе Уже соколома крильца припѣшали поганыхъ саблями(102). Схема этих рассуждений такова. Хендлер исходит из того, что, во-первых, припѣшати – это переходный глагол несовершенного вида, соотнесенный с совершенным видом припѣшити, означающим 'сделать пешим (того, кто передвигался иначе)', во-вторых, крильца – это прямое дополнение к припѣшали. Оба эти положения представляются ему настолько очевидными, что ему даже не приходит в голову их обосновывать. После этого Хендлер объявляет фразу из СПИ дефектной сразу в двух отношениях: 1) у глагола припѣшали ошибочно выбрано дополнение ('крылья'), тогда как нужно было отнести этот глагол к соколам (поскольку сделать пешими можно соколов, но не их крылья); 2) ошибочно употреблен несовершенный вид (припѣшали), тогда как по смыслу здесь требуется совершенный. Как первый, так и второй из этих дефектов, согласно Хендлеру, разоблачают сочинителя СПИ как не справившегося с древнерусской фразой (с. 144).
Увы, в действительности оба исходных положения Хендлера неверны, и потому оба дефекта обязаны своим происхождением самому Хендлеру – в тексте СПИ ни одного из них нет. Во-первых, припѣшати – это не переходный глагол ('делать пешим' и т. д.), а непереходный ('сделаться пешим' и т. д.){60} и не несовершенного вида, а совершенного (и тем самым это не видовая пара к припѣшити). Во-вторых, крильца – это не прямое дополнение к припѣшали, а подлежащее.
Представленный в СПИ глагол прекрасно отражен у Даля (III: 438): припѣ́шать'стать пешим, утратив коня', 'стать в пень, в тупик', 'устать, притомиться, выбиться из сил'. Ср. также (Даль, II: 689) опѣ́шать'стать пешим', 'устать от бегу, ходу', 'стать в тупик, недоумевать (и т. д.)', 'испугаться, оробеть и потеряться'{61}; древний пример: с(ы)н, конѧ не имѣѧ, на ч‹ю›жем‹ь› не ѣзди, аще бопѣшаєши, и посмѣ‹ю›ть ти сѧ (Акир, 45). Словообразовательная модель, давшая припѣшать и опѣшать от пѣший, – та же, что, скажем, в обнищать от нищий или оплошать от плохой; как известно, она дает непереходные глаголы.
Таким образом, фраза СПИ означает: 'уже у соколов крылышки обессилели из-за половецких сабель'. Ни ошибочного выбора дополнения, ни ошибочного глагольного вида в ней нет. И выходит, что с проблемой вида здесь автор СПИ справился все-таки лучше, чем Хендлер.
Это, однако, далеко не единственный пример, когда Хендлер ловит автора СПИ на ошибках в виде. Деликатной проблеме правильного и неправильного употребления видов посвящена значительная часть его работы.
Разумеется, мы ни в коей мере не считаем, что тонкости вида недоступны тому, для кого славянский язык не родной. Но все же ясно, что для тех, кто занимается видом, уровень требований в этой сфере очень высок – особенно если речь идет о том, чтобы ловить русских авторов на ошибках в виде. Увы, наш автор много раз проявляет недостаточно точное владение именно теми нюансами видов, которые являются непосредственным предметом его обсуждения.
Пример. Автор утверждает, что во фразе сѣдлай, брате, свои бръзыи комони(21) императив несовершенного вида сѣдлай употреблен неправильно, «потому что это противоречит всем правилам образования императива, чтобы в неотрицательном императиве использовался несовершенный вид, когда имеется и перфективный член видовой пары» (с. 139). Иначе говоря, нужно было сказать осѣдлай, а в таком виде фраза из СПИ просто выдает фальсификатора.
Носитель русского языка на такое может только развести руками. Ему трудно поверить, что, например, фразы Ступай за мной; седлай коня! («Руслан и Людмила», песнь V) или Пора, дитя мое, вставай («Евгений Онегин», глава III) выдают своего автора как не владеющего русским языком. Сказать седлай коней не только можно, но в данной ситуации гораздо уместнее и выразительнее, чем оседлай коней. Но автор статьи не чувствует той разницы, что немаркированное оседлай коней выражает лишь желание говорящего, чтобы кони были оседланы, а седлай коней – это приглашение начать собираться в поход.
Что же касается приведенного Хендлером общего правила, то оно свидетельствует лишь о том, сколь приблизительными и неполными сведениями о видах он руководствуется в своих претензиях на то, что он знает, какие глаголы в СПИ поставлены в правильном и какие в неправильном виде.
Еще пример. Во фразе ту пиръ докончаша храбрiи Русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую(73), по утверждению Хендлера (с. 137), попоиша содержит чистовидовой префикс, который не добавляет к простому поити никакого оттенка значения. А чистовидовые префиксы – позднее явление. А следовательно, и сам текст СПИ – поздний.
В действительности же префикс по- в попоити никоим образом не является чистовидовым даже и в современном языке, не говоря уже о древнем. Поити / попоити – это вообще не видовая пара. Префикс по- имеет здесь отчетливое собственное значение; а именно, возможны варианты: 1) 'в ограниченной степени или ограниченное время' (по Далю [3: 297], 'поить несколько') (немного попоил коня и унес ведро); модификацией того же является ласкательное значение [1а] (попоил гостя чайком); 2) 'всех или многих' (по Далю, 'напоить допьяна многих') (всех попоил – как всех поубивал, всё побросал). Для значения 2 ср. в Ипат. ([1195], л. 235 об.) близкий глагол попитисѧ ('понапиваться'): потомъ же позва Дв҃дъ Чернии Клобоуци вси, и тоу попишасѧ оу него вси Чернии Кло(боу)ци. Во фразе из СПИ замечательным образом, возможным только в художественном тексте, одновременно актуальны все три эти значения: ярче всего значение 2, но присутствует также значение 1а, поскольку фраза реализует метафору пира, а потенциальным образом даже значение 1 (как литота).
Тут можно, правда, возразить, что мы описываем современное восприятие, а древнее могло быть иным. Действительно, детали могли быть иными. Но, как правильно отмечает сам Хендлер, в русском языке развитие здесь шло в сторону чистовидовых префиксов, а не наоборот. Поэтому, если и сейчас префикс не «пустой», то он заведомо не был таковым и в древности.
Отметим, кстати, что Хендлер неоднократно пользуется следующим ловким приемом: он утверждает, что некоторая фраза F неправильна, а на возражение «но ведь по-русски именно так и говорят» отвечает, что в данном пункте древнерусский отличался от современного. Он даже дает понять русским, что они в этом вопросе находятся в очень невыгодном положении, потому что на них давит их родной язык. При этом, однако, декларации Хендлера о положении дел в древнерусском или просто голословны, или подкрепляются одним-двумя примерами, проанализированными с той же степенью достоверности, которую мы уже видели.
Например, мы узнаём, что фраза ступаетъ въ златъ стремень(59) с точки зрения древнерусского вида неправильна и тем самым разоблачает составителя СПИ как носителя современного русского языка. Конечно, по-русски свободно можно сказать, например, и он осторожно ступает по кочкам (когда кочек много), и он останавливается, набирается духу – и наконец все же ступает на последнюю ступеньку (когда речь идет об одной ступеньке). Но Хендлер (с. 132) откуда-то знает, что для глагола ступати в древнерусском, в отличие от современного языка, было возможно только первое, но не второе (из чего и следует, что автор СПИ здесь попался). Никакого реального материала для такого утверждения у него нет – только его собственное мнение.
Как один из своих центральных аргументов Хендлер подает ошибку, которую он якобы выявил во фразе: Темно бо бѣ въ 3 день: два солнца помѣркоста, оба багряная стлъпа погасоста(103). Мы узнаем от него, что здесь «безусловно» (unbedingt) имелось в виду значение 'стало темно' (а не 'было темно'), т. е. смысл здесь мог быть только самым банальным: 'Темно ведь стало в третий день, два солнца померкли…' (где последовательные фразы передают просто разные аспекты одного и того же события). Вывод Хендлера: значит, здесь надо было сказать бысть, а не бѣ, а автор из-за плохого владения древним языком ошибся; значит, это был не древний автор, а фальсификатор позднего времени (с. 120).
Между тем ничто не мешает подать эту же картину менее плоско: 'Темно ведь было в третий день: два солнца померкли…' (где второе понимается как причина первого). И ровно так всегда и переводят русские переводчики. Выбрав бѣ, а не бысть, автор представил ситуацию именно вторым из этих способов. Но Хендлер знает лучше автора СПИ, чтó тот хотел сказать.
Нельзя не заметить, кстати, что Хендлер здесь очевидным образом нарушил провозглашенную им самим установку на то, чтобы выводы общего характера строились только на основе бесспорных пассажей СПИ, а не двусмысленных.
Добавим для завершения картины, что когда Айтцетмюллер решил похвалить Хендлера за неотразимые аргументы в пользу поддельности СПИ, то он не нашел ничего более прочного, чем именно этот абсолютно субъективный аргумент с бѣ, которое якобы поставлено вместо бысть.
§ 6. В целом ряде случаев лингвистические утверждения, которые Хендлер кладет в основу своих построений, попросту неверны.
Так, в своей статье Хендлер несколько раз обращается к теме