оу святѣи Троицѣ(70), И. мн. вдовица(18).)
Для возникновения в рукописи именно такой картины поведения -ци и -цы совершенно достаточно того, чтобы переписчик при записи словоформы придавал ей то окончание, которое было нормально для его собственной речи; а этот тип модернизации текста при переписке текстологам хорошо известен. Он произносил лисицы и, применяя указанное орфографическое правило, записывал лисици; а редкие записи с -цы типа сулицы, Троицы возникали там, где у него ослабевало внимание.
Если же из соотношения -ци и -цы в СПИ Айтцетмюллеру «очевидно», что это был не простой писец, а фальсификатор, гримирующий текст под древнерусский, то никак не менее «очевидно», что подделкой позднего времени является и Строевский список псковской летописи.
Пункт 2. Фраза «Ни один переписчик… не заменил бы» – это, к сожалению, пример того, как риторикой и авторитетным тоном подменяется реальное знакомство с материалом (в данном случае со средневековыми русскими рукописями).
Утверждение элементарным образом неверно. Переписчики несомненно допускали замены этого рода: названные Айтцетмюллером случаи ничем не отличаются от десятков других, когда в ходе истории окончание некоторой формы сменилось и переписчик каждый раз должен был делать некоторое усилие, чтобы записать знакомую словоформу не так, как она существовала в его собственной речи, а как стоит в оригинале. Достаточно ему было немного ослабить внимание – и словоформа уже получала модернизированный вид. Кроме того, почти во все эпохи существовали и такие центры книгописания или группы книжников, которые считали нужным писать «правильно», а не копировать слепо ветхий оригинал. Именно этим объясняется, скажем, существование евангелий XIV века, где нет уже никаких следов от определенных черт орфографии евангелий XI века. В сферу подобных «исправлений» могли входить и многие элементы морфологии.
В обсуждаемом случае, вообще говоря, достаточно указать на существование в реальных рукописях примеров типа представленных в СПИ копiа харалужныя или сѣрыи влъци. Таких примеров действительно очень много – чем позднее, тем больше. Ограничимся минимумом: черныи люди погнаша по немь (НПЛ [1255], л. 134); (ру)куписание{65}лживыѧ 'фальшивые завещания' (берестяная грамота № 307, 2-я четверть XV в.); врата каменыя (Строев. [1473], л. 157 об.), дѣла соудебныа и земскиа (Строев. [1478], л. 191 об.). Но для тех, кого могут убедить только примеры появления подобных сочетаний именно при переписке, приведем и такие примеры. Архивский 2-й список Псковской 3-й летописи (сер. XVII в.), согласно А. Н. Насонову, списывался со Строевского (1560-е гг.). Сравним в них три места:
Пункт 3. Произвольность утверждения о том, что форма приламати сочинена искусственно, столь очевидна, что даже сам автор не рискнул подать его в решительной форме. Почему свидетельство Супрасльского кодекса сомнительно, автор не поясняет, как не поясняет и того, почему приламати – форма не древнерусская. В действительности в старославянском отмечено не только прѣламати, но также ламати и поламати (см. SJS). В словаре Срезневского находим ламати, изламати, поламатисѧ, разламатисѧ, съламати, съламатисѧ – тогда как ни глагола ломати, ни соответствующих приставочных в нем как раз нет (как нет и -ломлти, которое подает как древнерусскую норму Айтцетмюллер). В украинском глагол имеет вид ламати; и такой же вид он имеет во всех остальных славянских языках, кроме современного русского (см. ЭССЯ, 14: 25). Дело в том, что в истории русского языка исконное ламати было со временем сменено на ломати – совершенно так же, как прашати на прошати, ранти на ронти и т. п. В древненовгородском диалекте новообразования данного типа фиксируются начиная с XIV в. (см. ДНД2, § 5.12); так что если мерить приламати из СПИ этой меркой, то получается как раз точное соответствие норме XI–XIII веков.
Таким образом, в случае с приламати, как и в случае с запалати (см. с. 284), предполагаемый фальсификатор поступил бы очень неудачно, если бы вставил в свой текст те формы (приломлти, запылати), которые ему предписывает в качестве правильных его разоблачитель Айтцетмюллер. Тогда он действительно выдал бы себя, поскольку для XII века это были бы анахронизмы. Но он этого не сделал – видимо, он располагал более достоверными, чем у Айтцетмюллера, сведениями о системе огласовок древнерусского глагола.
Общий вывод очевиден. Из четырех предъявленных Айтцетмюллером аргументов в пользу отнесения СПИ к XVIII веку первый (значение словоформы мрькнетъ, § 9) не имеет доказательной силы, поскольку является не более чем гипотезой, а три остальные (§ 10) просто ошибочны.
В целом члены рассмотренной группы сторонников поддельности СПИ оказались до огорчительности легковесны. Их подход к своей задаче крайне поверхностен, их так называемые доказательства сплошь и рядом ошибочны уже на уровне исходных посылок. Показать поддельность СПИ кажется им делом совсем несложным: достаточно небрежно ткнуть пальцем то в одну, то в другую особенность этого текста, которая им бросилась в глаза. Они как будто не знают о существовании лингвистических аргументов также и на противоположной чаше весов.
И на этом фоне совершенно удручающее впечатление производит манера этих авторов употреблять громкие слова вроде eindeutig, unbedingt, außer Zweifel, unwiderlegbar там, где ответственный автор имел бы право не более чем на слова «мне кажется».
Я должен подчеркнуть, что начал изучать эту группу работ с безусловным априорным уважением. Но чем более внимательно в них вчитывался, тем больше поражался их неосновательностью (и огорчался, что лингвисты могут быть столь же склонны к произволу, как и представители менее точных гуманитарных дисциплин). Гипотеза о поддельности СПИ оказалась построена в них на предельно шатких аргументах с густой примесью просто ошибочных.
Столь слабые работы несомненно оказывают дурную услугу той концепции, на стороне которой стоят их авторы. У постороннего наблюдателя растет естественное подозрение, что если в защиту этой концепции выставляются столь легковесные аргументы и столь пустые громкие слова, то ничего более прочного за ней и не стоит.
Итак, сторонники поддельности СПИ могут теперь говорить, что в их лагере появились и лингвисты. Но, увы, в рассмотренных выше работах перед нами предстает такое количество фактических ошибок и не подкрепленных фактами утверждений, такое неумение отличить доказательство от вольной гипотезы, что эти работы не делают чести лингвистике.
Новейший кандидат на авторство «Слова о полку Игореве» – Йосеф Добровский
§ 1. Настоящая статья присоединена нами к уже написанной книге в связи с появлением книги Эдварда Кинана «Josef Dobrovský and the Origins of the Igor' Tale» (Кинан 2003), идея которой состоит в том, что СПИ сочинил Йосеф Добровский (1753–1829). В основную статью мы предпочли не вносить по этому поводу сколько-нибудь существенных изменений. Вместо этого мы пытаемся ниже выяснить, насколько применимо к новому выступлению против подлинности СПИ то, что уже установлено в отношении прежних. (При этом нам кое-где придется частично повторить уже сказанное в статье «Аргументы…».)
Отметим прежде всего, что, в отличие от легковесных работ Троста, Хендлера и Айтцетмюллера, книга Кинана – основательный и интересный труд. Это третья книга в серии больших работ, доказывающих поддельность СПИ, – после Мазона и Зимина.
Книга написана ясно и увлекательно. Хотя затмение солнца, изображенное на суперобложке книги, недвусмысленно говорит читателю: солнце древней русской словесности отныне ушло во тьму, – следует все же признать, что о своей гипотезе Кинан говорит в приемлемой тональности (с. 396): «Только время и беспристрастная научная дискуссия покажет, представляются ли другим эти наблюдения столь же убедительными, как мне». Небезынтересно также заявление Кинана (там же, что ряд соображений побуждает его «оставить свой прежний взгляд (что текст был создан в качестве праздного развлечения за короткое время) и склоняет к представлению, что работа Добровского над текстом была скорее довольно серьезным и длительным занятием».
Большим достижением Кинана по сравнению с его единомышленниками является тезис о том, что все предлагавшиеся до сих пор кандидаты на роль автора СПИ никоим образом для этой роли не подходят, поскольку они были заведомо неспособны решить необходимую лингвистическую задачу. Тут мы с ним охотно соглашаемся. Действительно, лучше Й. Добровского кандидата нет: все прочие предлагавшиеся кандидаты в отношении лингвистической подготовки не идут с ним ни в какое сравнение.
В статье «Аргументы…» был обрисован портрет Анонима – человека нового времени, который мог бы создать СПИ. Оказалось, что этот человек, если он существовал, необходимым образом должен был обладать целым набором совершенно исключительных качеств. В частности, это должен был быть: гениальный лингвист; человек, познакомившийся с очень большим количеством древнерусских рукописей (в их числе с совершенно определенными сочинениями, обнаруживающими неслучайную связь с СПИ); человек, знакомый с устным народным творчеством разных славянских стран. В статье не утверждалось, что такого человека безусловно не было, но указывалось, что вероятность его существования крайне мала.
И вот в книге Кинана мы находим очень похожий набор требований, предъявляемых к кандидату на роль автора СПИ. Но кардинальная разница состоит в том, что Кинан утверждает: такой человек найден! И он дает нашему Анониму имя: Йосеф Добровский.