Схема «одностороннего анализа», принятая Кинаном, – в сущности такая же, как в рекламе. Соответствующие правила рекламы можно сформулировать примерно так:
1. Нужно с убежденностью в голосе говорить: «Наш товар очень хорош – он прекрасно удовлетворит ваши потребности».
2. Нужно повторять это как можно большее число раз, например, указывая как можно большее число частных случаев, когда товар удовлетворит потребности покупателя.
3. Ни слова о том, что во всех этих случаях потребность мог бы удовлетворить также и товар конкурента.
4. Ни слова о том, что бывают ситуации, где рекламируемый товар не может удовлетворить потребности покупателя.
У Кинана мы находим почти то же самое:
1. Предлагается гипотеза: «автор СПИ – Добровский»; утверждается, что это хорошее решение всех связанных с СПИ проблем.
2. На протяжении 500-страничной книги для множества мест из текста СПИ и для различных связанных с СПИ проблем предлагается объяснение, исходящее из этой гипотезы.
3. О том, что в каждом конкретном случае в принципе есть возможность и другого объяснения, не говорится вообще или говорится мимоходом как о варианте явно неудовлетворительном.
4. Не упоминаются вообще те стороны дела, которые предлагаемая гипотеза сколько-нибудь правдоподобно объяснить не может.
Как и в случае с рекламой, такой метод вполне может давать значительный эффект в применении к широкой публике; непрофессионалов, которых книга Кинана этим потоком аргументов, бьющих в одну точку и поданных убежденным тоном, покорит, возможно, окажется немало. Но, конечно, с точки зрения нормальных профессиональных требований к научному исследованию такая структура аргументации неудовлетворительна (из-за пунктов 3 и 4).
Кажется неправдоподобным, чтобы автор начала XXI века, предлагающий очередную версию поддельности СПИ, мог вести себя так, как если бы в пользу противоположной точки зрения никогда никаких серьезных аргументов не предъявлялось. И однако же Кинан счел для себя возможной именно такую позицию: сторонники подлинности СПИ предстают в его изображении просто как фанатики, все занятие которых состоит в том, чтобы придумывать какие попало возражения против очевидных свидетельств поддельности СПИ. Никакого серьезного разбора их аргументов в книге Кинана нет; есть лишь снисходительная насмешка прозревшего над слепыми.
В соответствии с описанным положением дела наш последующий разбор делится на две части: 1) доказательно ли то, что в книге Кинана есть; 2) о том, чего в книге Кинана нет.
Доказательно ли то, что в книге Кинана есть
Вопрос об уровне надежности
§ 4. Кинан с самого начала исходит из того, что в проблеме подлинности или поддельности СПИ речь может идти только о предположениях. И раз нет ни одного совершенно прочного аргумента, пусть будет много до некоторой степени вероятных; не пренебрегает Кинан в этом вопросе и совсем уж ничтожной вероятностью (всё это очень похоже, например, на позицию Хендлера, ср. «О противниках…», § 7).
Кинан сам объявляет (с. 139), что он будет уделять «особое внимание неясным словам и темным местам». Но темные места – это традиционное поле для разгула вольных фантазий. И можно только поражаться способности большинства комментаторов к ярко выраженному doublethink в этом вопросе: четкое критическое мышление, отличная логика, способность учитывать даже детали и т. д., когда речь идет об оценке чужого решения, и совершенно неправдоподобная слепота и отсутствие всех этих критических качеств, когда тот же автор предлагает свое собственное решение. Видимо, почти все изобретатели филологических решений до такой степени подпадают под обаяние своей идеи, что становятся неспособны подойти к ее оценке со своими же обычными критериями, так что их суждения о том, насколько она удачна, нельзя вообще принимать во внимание – судьями с самого начала должны быть третьи лица.
К сожалению, Кинан здесь не исключение. Его самого его конъектуры полностью убеждают. По его собственным словам (с. 138), его прочтение текста СПИ имеет ряд преимуществ перед чтением его предшественников, первое из которых – это то, что он убедительно (convincingly) исправляет некоторые темные пассажи.
Увы, никакого существенного отличия от его предшественников в действительности у него нет: то, что убедительно для изобретателя конъектуры, оказывается на каждом шагу совершенно неубедительным для читателя.
Вот пример: рассказывая о преимуществах своего прочтения, Кинан в качестве самой лучшей иллюстрации, которую он сам явно считает неотразимой, выбрал отрезок босуви врани 98. Это чтение первого издания Кинан исправляет на бо суви и врани, толкуя суви как 'совы'. По смыслу действительно получается неплохо: Всю нощь съ вечера бо суви и врани възграяху'ибо всю ночь с вечера совы и вóроны граяли (кричали)'.
Но это достигается совершенно немыслимой ценой: суви – это якобы чешское разговорное sůvy'совы' (в литературном чешском – sovy). Добровский здесь каким-то непостижимым образом упал с уровня уникального знатока всех славянских языков и наречий до уровня неграмотного чешского мальчишки: он не сумел отличить разговорную чешскую форму от литературной, не сумел сообразить, как должно выглядеть русское соответствие этого слова, и даже забыл, что русское слово должно иметь окончание -ы, а не -и. (После этого можно уже не обсуждать вопроса о том, почему энклитика бо, которая должна была бы стоять после всю или после нощь, оказалась на неправильном месте.)
Такова самая несомненная, по мнению автора, из новых интерпретаций.
Вот еще один пример. Загадочное ростренакусту(197) Кинан исправляет на ростре на кусы ту'растерзала на куски там' (с. 383–384). А речь идет о том, как утонул в Стугне юный князь Ростислав. Получается, что река Стугна растерзала тонущего Ростислава на куски! Поистине, объяснить такую картину без ссылки на то, что сочинитель СПИ был психически нездоров, затруднительно.
Обсуждаемые пассажи действительно темны. Но и новые чтения Кинана только лишний раз это ярко демонстрируют. И мы согласны с В. М. Живовым, что в подобных случаях необходимо не «филологическое буйство», а смиренное признание того, что некоторые темные места надежного решения не получат уже никогда.
И ясно главное: построение конъектур для темных мест текста – занятие хоть и увлекательное и небесполезное, но даже близко не стоящее к тому уровню надежности, который требуется для решения вопроса о подлинности или поддельности текста. Можно не упрекать Кинана в том, что его конъектуры недостаточно надежны: тут он не хуже многих других. Но важно то, что эти конъектуры не имеют практически никакой силы в качестве аргументов в пользу его гипотезы.
В полете фантазии Кинан мало себя ограничивает и в других вопросах. Например, он всерьез предлагает версию о том, что Добровский записывал сочиняемое им СПИ смесью латиницы и кириллицы, а приведение всего текста в кириллический вид – это уже дело его русских сообщников, готовивших СПИ к печати. Он не осознает того, что если все тонкости средневековой кириллической орфографии, которые обнаруживаются в СПИ, достигнуты этими публикаторами, то он вынужден предположить лингвистическую гениальность не только у Добровского, но и у публикаторов и тем самым потерять главный козырь, составляющий привлекательную сторону его гипотезы.
Придумывая объяснения для мешающих его гипотезе фактов, Кинан не затрудняет себя долгим поиском аргументов. Годятся любые предположения, в том числе и совершенно произвольные{71}. Это могут быть, например, ссылки на те или иные склонности Добровского, на его настроение в момент сочинения конкретного пассажа и даже на его душевную болезнь. Это могут быть догадки о том, по какому ложному пути пошла мысль Добровского, – Добровский был, конечно, великий лингвист, но, как мы уже видели, все же не настолько, чтобы не ошибиться там, где ошибка на руку Кинану.
Вообще, величие Добровского как лингвиста в основном фигурирует у Кинана лишь в сфере общих деклараций. При разборе конкретных сюжетов Добровский то и дело оказывается в роли человека, который чего-то не знал или где-то ошибся. Собственно, каждый из бесчисленных богемизмов, которые вылавливает Кинан, есть не что иное, как промах Добровского.
Как объяснить, например, ш во встретившемся в СПИ слове шизыи? Поскольку идея псковизма противоречит гипотезе об авторстве Добровского, Кинан вынужден искать другое объяснение. И вот он его находит. По его словам (с. 167), «решение напрашивается само (suggests itself)»: Добровский придумал вариант с ш, ошибочно применив здесь то звуковое соотношение, которое существует между рус. серый, седой и чеш. šerý, šedý (и столь же ошибочно не применив соотношение между рус. сивый и чеш. sivý). Зачем вообще Добровский сделал столь безумную с точки зрения его целей вещь – заменил русское слово сизый (которое он, следовательно, знал) на «чехоподобное» шизый, – над этим Кинан не задумывается. Затем, чтобы текст был больше похож на чешский? Воистину, это выдающийся пример решения, которое «напрашивается само».
И это при том, что слово шизыи содержится в новгородской берестяной грамоте XII века № 735 (что, между прочим, открыто уже довольно давно: см., например, ДНД1 [1995], с. 270; НГБ Х [2000], с. 34).
Принцип «релевантности» памятника
§ 5. Инструментом, который призван радикально облегчить Кинану его задачу, является введенное им понятие «релевантных источников», т. е. единственно существенных – таких, помимо которых все остальные уже можно просто игнорировать. Далее любое слово из СПИ уже будет сравниваться не со всем массивом имеющихся данных, а только с релевантными источниками. И если его там не нашлось, оно будет трактоваться как гапакс (т. е. слово, не встречающееся более нигде), сколько бы раз оно ни встретилось за рамками этих источников. А всякий гапакс, естественно, подается как очередное свидетельство искусственности СПИ.
Самая жестокая хирургическая операция здесь состоит в том, что из числа релевантных источников раз и навсегда исключаются все сведения, записанные после 1800 г., т. е. позднее первой публикации СПИ. Тем самым исключаются из рассмотрения, в частности, все данные говоров. Не принимается во в нимание словарь Даля{72}. Мотивация: слово могло попасть в эти поздние источники из СПИ.
Нельзя не признать эту мотивацию абсолютно неудовлетворительной. Да, несколько слов из СПИ действительно могли получить некоторую популярность и попасть в словари; вероятность того, что они проникли после этого в какие-то народные тексты, ничтожна, но можно допустить даже и это. Однако это не значит, что у лингвистов нет никаких средств их распознать и что исследователь вправе вообще отказаться на этом основании от анализа какого бы то ни было диалектного и фольклорного материала или перечеркнуть работу Даля. У Кинана, увы, это просто дешевый способ избавиться от весьма неудобных для его гипотезы данных.
Замечание. Вообще слова из СПИ, которых нет нигде, кроме говоров, составляют постоянную головную боль для сторонников поддельности. Если верить Зимину, всякое такое слово фальсификатор из говоров и взял. А вот Кинан нашел прямо противоположный выход: это носители говоров взяли такие слова из СПИ (а фальсификатор их просто выдумал).
Как это ни странно для исследователя начала XXI века, имеющего дело с древнерусской лексикой, Кинан совсем не знает материала берестяных грамот и даже ни разу их не упоминает. Между тем в этом материале имеется множество примеров, полностью опрокидывающих его методологические постулаты.
В связи с постулатом Кинана о недопустимости обращения к данным говоров приведем некоторые (далеко не все!) слова из берестяных грамот XI–XV веков, которые обнаружены только в говорах: веретище'холщовый полог или подстилка', 'дерюга'; вержа (или вережа) 'рыболовная снасть, верша', 'рыболовный участок'; верѣ в знач. 'веревка для невода'; головица'передняя часть сапог или поршней'; ѥлань'прогалина, луговая или полевая равнина'; зобатисѧ'заботиться'; клещь'лещ'; клѣтище'кусок домотканого холста, холстина'; коза в знач. 'таган, железная решетка'; колтки (род височных подвесок); корѧкулѧ (или коракулѧ) (род железного инструмента); овыдь'яровая рожь'; орогъ'лощина, низина'; оромица'пахотная земля'; пнати'растягивать', 'тянуть'; подлина'подкладка'; присловьѥ в знач. 'худая слава, укор'; рудавыи'буро-красный, рудый'; ѣмена'зерно, предназначенное на еду'.
В других памятниках XI–XV веков этих слов нет. По методологии Кинана любое из этих слов, если бы оно встретилось в СПИ, было бы признано не имеющим «релевантных» параллелей и попало бы в категорию подозрительных (т. е., по мнению Кинана, скорее всего просто выдуманных фальсификатором).
Вот особенно яркий пример того, как далеко заходит Кинан в своих фантазиях относительно происхождения и способа распространения русских слов, равно как и в своей самоуверенности.
Как в СПИ, так и в Задонщине (список У) есть слово былина в значении 'действительное событие, быль' (по былинамь сего времени в СПИ, по дѣломъ и по былiнамъ в Задонщине). Кинан предлагает нам (с. 155 и 159) следующую конструкцию из четырех этажей гипотез:
1) былiнамъ в списке У Задонщины – простая описка (писец якобы не сумел правильно воспроизвести по дѣломъ былымъ);
2) в СПИ слово взято из Задонщины (именно из этого списка – иначе говоря, фальсификатору не повезло: он позаимствовал простую описку);
3) из СПИ слово былина в данном значении попало в словарь Даля;
4) из словаря Даля оно вошло в русский язык.
Далее Кинан пишет (с. 160, сноска 77): «Слово было, по-видимому, незнакомо Пушкину; он думал, что ударение в нем на конечном слоге ("Небылицы, былины́ / Православной старины")».
А теперь заглянем в Псковский областной словарь (2: 233): былинá'то, что происходило в прошлом; былое' (с примером: Ну, ни загавáривай, гавари́ пра былину́). Получается, что все-таки Пушкин знал лучше, чем Кинан, как ставить ударение в этом слове. (Но соревнование тут, конечно, нечестное: у Кинана не было в детстве няни Арины Родионовны.)
Да и историческая акцентология на стороне Пушкина: было́й и быль – слова акцентной парадигмы с, следовательно, исконное ударение в былина'былое, реально бывшее' было флексионным. При исходной парадигме с это правильное древнее ударение для того -ин-а, которое образует имена качества и имена объектов – носителей данного качества; ср., например, сѣдина́ от сѣдо́й, косина́ от косо́й. С другой стороны, слово былина'травинка, былинка' (т. е. со значением единичности) закономерно имеет ударение на суффиксе – это правильное ударение для суффикса -ин-а, образующего имена со значениями единичности, рода ткани или мяса, увеличительности и др.; ср., например, хворости́на, лѣси́на, лоси́на от слов хво́рост, лѣсъ, лось (акцентной парадигмы с). По этому образцу получило свое ударение и по́зднее были́на'эпическая песня'.
Конечно, не во всех случаях ситуация столь кристально ясна – не всегда готовы быть свидетелями сразу и Пушкин, и диалектология, и историческая акцентология. Но заметим и то, что для Кинана пример былина – один из главных для обоснования принципа неприемлемости поздних свидетельств, он ссылается на этот пример многократно.
Другой пример. По Кинану (с. 361), слово вѣтрило (в обращении к ветру) просто выдумано Добровским. Но оно есть в Пск. обл. слов. (3: 128) и в Арханг. обл. слов. (4: 22) – в обоих случаях в значении 'сильный ветер'; возможно оно и в русской разговорной речи. О том, что усилительный (или эмоциональный) вариант с суффиксом -ил-о существовал уже в древности, говорят такие древние прозвища, как Мужило, Братило, Дѣдило.
В целом отказ (под совершенно неубедительным предлогом) от современных диалектных данных просто обедняет фактическую базу рассуждений Кинана и обесценивает целый ряд его заключений по конкретным лексемам.
С другой стороны, Кинан исключает, хотя уже не столь категорически, также церковнославянские памятники. Насколько можно понять, это значит, что, по его мнению, подлинное светское сочинение XII века не должно было бы содержать церковнославянизмов. Это явно не соответствует реальной литературной ситуации XII века, но зато успешно помогает ему обнаруживать в СПИ «незаконные» церковнославянизмы. А если вспомнить, что, отказавшись от фольклорных и диалектных источников, Кинан выбросил из рассмотрения и целый пласт собственно народных восточнославянских слов, то понятно, что у него сфера «законных», т. е. не вызывающих его подозрений, слов в СПИ оказалась усечена одновременно с двух противоположных сторон: церковнославянской и собственно народной. А все слова из СПИ, которые не попали в оставшуюся куцую выборку, объявляются подозрительными, и Кинан объясняет их как результат лексических промахов Добровского.
Сузив до предела круг «релевантных источников», Кинан не замечает того, что он сам вгоняет себя в очевидное противоречие: если уж действительно источников, с которыми позволительно сравнивать, так мало, то почему же он всё-таки продолжает придавать капитальное значение тому, что в этом узеньком кругу памятников того или иного слова из СПИ не нашлось? Ведь ясно, что если база для поиска параллелей мала, то отсутствие той или иной параллели ничего не значит.
Аргумент «отсутствие в памятниках»
§ 6. Как и все его единомышленники, Кинан активно использует тезис «раз нет в памятниках, то скорее всего не было и в языке». При этом за счет введения принципа «релевантности» этот тезис дает ему даже более существенный выигрыш, чем остальным: достаточно, чтобы слово отсутствовало в узком кругу избранных памятников, и оно уже признается искусственным.
Вопрос о неправомерности данного тезиса уже рассмотрен нами в статье «Аргументы…» (§ 26, 34). Дополнительной иллюстрацией могут служить приведенные выше (в § 5) слова из берестяных грамот: все они отсутствуют в традиционных памятниках XI–XV вв. (в том числе, разумеется, во всех «релевантных» для Кинана).
К этим иллюстрациям уместно добавить еще и такие слова из берестяных грамот, которые не зафиксированы более вообще нигде – ни в памятниках, ни в говорах (значение многих из них по понятной причине установлено недостаточно точно или даже вовсе не установлено). Не пожалеем места и приведем для убедительности достаточно большое число таких слов (хотя всё же далеко не все):
аесова (бранное слово, букв. 'сователь яйца'); без отступа'непременно'; бересто'документ на бересте, берестяная грамота'; вежники'живущие в шатрах, кочевники' (?)[5]; вершь'верхом'; вздирати на кого'задираться, придираться'; вклочити'вложить (деньги), затратить'; вкупникъ'соарендатор'; всписати'написать в ответ'; входити кого ротѣ (значение не установлено); вырути'подвергнуть конфискации имущества'; высѧгнути'вырваться' (?), 'выйти из повиновения' (?); вытолъ (значение не установлено); голубина'голубая ткань'; дикатыи'дикий, диковатый' (?); дужьба'выздоровление, излечение'; дѣтѧтичь'дитя, сын'; задѣти кому'обидеть, задеть кого-л.'; изростъ'проценты, лихва'; искупникъ'человек, выкупленный из плена'; крытноѥ (какая-то выплата); лендомъ (или лендома) (мера количества рыбы); либинъ'лив'; льго: не льго'не позволено, нельзя'; молодогъ'солод'; москотьѥ'ткани' (?), 'имущество, добро' (?); недума'пустомеля'; оперсникъ (какой-то вид одежды); остать'остаток'; отатьбити'обвинить в воровстве'; оточка'обшивка', 'оторочка'; паробень'слуга', 'парубок'; переслышивати'перехватывать слухи'; перечинѧти'переправлять (о вестях)' (?); полепныи'украшенный лентами' (?), 'разноцветный' (?); полубуивыи'дурковатый' (?), 'полудикий' (?); поногатноѥ (род подати); поправити в знач. 'отправить, доставить'; привитка (какой-то вид одежды); прокрута'наделок', 'приданое'; пролежь'товар, пролежавший дольше нормального срока' (?); промышлѧти въ дому'заниматься домашним хозяйством'; рало в знач. 'подать с плуга, сохи'; робичныи (значение не установлено); рубъ'разверстка'; рудавьщина'ткань буро-красного цвета'; сдати'дать в придачу'; семница'седьмая часть' (?), 'седьмая часть гривны' (?)[6]; семокъ'седьмая часть' (?); скудятина (о бедном); счетка (значение не установлено); ты дни'на днях', 'давеча'; усторовѣти'уцелеть'; хамъ'полотно'; хамець'полотнишко'; чатровыи'сделанный из ткани чаторъ'; чермничныи'сделанный из ткани чермница'.
Этот список слов из берестяных грамот (вместе с аналогичным списком, приведенным в § 5) является самым наглядным ответом на тезис «если нет в памятниках, то не было и в языке». Любое из этих слов, попади оно в состав СПИ, было бы зачислено Кинаном, как и его единомышленниками, в свидетельства поддельности СПИ. Однако же отрицать, что эти слова существовали в древнерусском, может теперь только тот, кто и берестяные грамоты объявит поддельными.
Но, может быть, наличие слов, не представленных в других памятниках, – это некая специфическая особенность берестяных грамот, несвойственная литературным произведениям? Прямая проверка немедленно убеждает нас, что это не так: такие слова обнаруживаются также практически в любом древнерусском литературном произведении.
Например, при проверке с этой точки зрения Жития Андрея Юродивого (перевод XI–XII вв.) обнаружено 71 такое слово (не считая имен собственных). В части случаев известны по крайней мере те морфемы, из которых состоит слово (что дает возможность составить представление о значении всего слова, хотя часто лишь весьма приблизительное), например: беставьныи, боголишь, върьвьнитисѧ, жирѧва, лаица, мошьница, наоусица, обрѣзгати, погримание, посинѣльць, похритьникъ, прѣтищати, хытьникъ. В других случаях нет даже и этого, например: блечетати, клекати, крехъкъ, крѣкатисѧ, моухатисѧ, мьрдати, опрачие, ослѧдище, рижати, рить, скалоуша, сноубити, трыжнение, оухлоченъ (не говоря уже о таких явных заимствованиях, как, например, капилие, пифаръ, родостома, хлена).
Мы намеренно привели все эти слова без переводов (которые, впрочем, иногда и неизвестны): видя эти примеры нигде более не встречающихся слов, извлеченных из заведомо подлинного древнерусского памятника, и получив непосредственное впечатление от их непонятности, читатель, вероятно, уже не согласится считать наличие слов такого же рода в СПИ сколько-нибудь серьезным аргументом в пользу его поддельности.
Богемизмы
§ 7. Массив богемизмов в СПИ, если верить Кинану, чрезвычайно велик (ср. выше, § 3). Необходимо только сразу же пояснить, что Кинан называет богемизмами слова, которые можно объяснить из чешского.
Заявим сразу же: таких слов в СПИ, которые нельзя было бы объяснить иначе, как из чешского, по нашей оценке, в списках Кинана нет ни одного.
Важнейший момент, который читатель может и не уловить, поскольку он довольно удачно замаскирован, состоит в том, что при установлении богемизмов Кинан существенным образом опирается на постулат «СПИ – это подделка XVIII века», т. е. на то, что он еще только собирается доказать.
Вот пример его рассуждения (с. 261), скрытым образом основанного на этом постулате. В СПИ слово рана в части фраз, по-видимому, имеет значение 'удар'. В русском языке такого значения у этого слова нет, но оно есть у чешского rána; следовательно, перед нами богемизм – слово, неосознанно употребленное сочинителем-чехом (забывшим или не знающим, как обстоит дело в русском языке) в привычном для него значении.
Но это рассуждение годится только на случай, если заранее знать, что СПИ написано в XVIII веке. Если же в принципе допускается также и древняя дата создания СПИ, то оно сразу теряет силу: в древнерусском языке, в отличие от современного, у слова рана имелось также и значение 'удар' (см. Срезн., III: 68). (Мы отвлекаемся от того, что есть и более простая причина, по которой рана'удар' не может здесь быть богемизмом; см. об этом ниже.)
Другой такой же пример. По Кинану (с. 363–364), в насильно вѣеши'с силой дуешь (о ветре)' 173 выступает не русский оттенок значения глагола вѣяти, а чешский: русское веять означает только легкое движение ветра, а чешское váti – любое, в том числе и сильное. Но и здесь верно то же, что в предыдущем случае: в древнерусском, в отличие от современного, вѣяти имело тот же круг значений, что и в чешском (а глагол дути применялся только к живым существам); ср., например, в Киликии оубо сѣверъ зѣло вѣющь'в Киликии же сильно дует северный ветер' (см. СДРЯ, II: 311).
Эти примеры – не единичные, а типовые. Дело в том, что в своей охоте за богемизмами Кинан не учитывает следующего важнейшего обстоятельства: XII век – это время, которое еще очень незначительно отстоит от эпохи праславянского единства (по концепции многих славистов поздний праславянский период простирается во времени по XI век включительно). В это время различия между будущими разными славянскими языками в сфере значений слов были несравненно меньшими, чем ныне. Поэтому переносить на XII век те лексические различия, скажем, между русским и чешским или русским и польским, которые были в XVIII веке, – это безусловный анахронизм. В XII веке очень многое из того, что позднее стало характерно только для одного или нескольких славянских языков, еще было частью общего для всех славян фонда. Свидетельством этого служат многочисленные случаи, когда слово сохранилось только в двух-трех языках, относящихся к разным ветвям славянства.
Существенно также то, что сохранение одних слов и полная утрата других характерны в первую очередь для литературных языков. В говорах же границы словарного состава гораздо менее резки и могут веками сохраняться слова, утраченные литературным языком. Если же взять всю совокупность говоров некоторого славянского языка, то оказывается, что чуть ли не любое праславянское слово в каком-нибудь глухом углу еще сохранилось. А в XII в. литературный язык еще не имел лексического стандарта, отграничивающего его от говоров.
Таким образом, презумпция, что мы имеем дело с сочинением XVIII века, а не XII, в действительности для всех аргументов Кинана капитальна. Только в силу этой презумпции можно выискивать тонкие смысловые отличия русского слова от чешского и тем более от украинского или белорусского. Что касается восточнославянской зоны домонгольского периода, то мы вообще ни про одно слово (не говоря уже об отдельных значениях слова) не имеем возможности уверенно утверждать, что оно отсутствовало в какой-то части этой зоны. Например, про ряд слов мы знаем, что они имелись в древненовгородском диалекте, а за его пределами не отмечены; но у нас нет никакого способа удостовериться в том, что они действительно отсутствовали в каком-то другом регионе. А обнаружить у некоторого редкого слова параллель, скажем, в сербском или в чешском – это обычно значит просто получить подтверждение его праславянского возраста; ни о каком заимствовании это само по себе не говорит (см. об этом «Аргументы…», § 26).
Далее, нужно учитывать, что Кинан на роль автора СПИ уже выбрал себе чеха. Поэтому, объявляя некоторое слово богемизмом, он не обращает внимания на то, что, кроме чешского, оно есть и в каком-то другом славянском языке (нередко во многих). Например, потручати – это для него богемизм, несмотря на то, что имеется украинское потруча́ти и польское potrącać.
Насколько произвольно и поверхностно может быть в таких случаях у Кинана объяснение «взято из чешского», можно видеть на примере выражения съ заранiя'рано утром'. Мнение В. П. Адриановой-Перетц, что это может быть архаизм, Кинан без особых скрупул квалифицирует как wild speculation; по его мнению, источник здесь прост: это чешские zrána и záraní (с. 246).
В действительности же данная лексическая единица представлена (в том или ином варианте) в большинстве славянских языков. Исходно здесь свободное сочетание *za ranьja'ранним утром', с таким же *za + генитив, как в за утра'завтра' (с типовым развитием значений 'утром' → 'завтра', как в англ. tomorrow, нем. morgen, польск. jutro и т. п.), за тепла'пока еще тепло' (Ипат., см. СДРЯ, III: 276); то же в других славянских языках, например, в словенском: za rana'рано утром', za svetlega dne'засветло', za solnca'пока светит солнце', za hlada'пока прохладно', za časa'вовремя', za svojega žitka'при жизни'. Прямым продолжением исконного *za ranьja являются наречия: укр. зарання'рано утром' (Гринченко, 2: 88), русск. диал. за́ра́нье'рано утром' (Пск. обл. слов., 12: 87; в примере – за́рання), зара́нне'с утра, очень рано' Брян. (СРНГ, 10: 378) (как в псковской, так и в брянской форме в условиях яканья конечные -я и -е неразличимы).
Слово *ranьje представлено в основном в предложных сочетаниях (из ранья, с ранья и др., также с самого ранья), но встречается и в других контекстах. Ср. из рань в «Вопрошании Кирикове» (ст. 29 и Савв. 11), также в СРНГ (34: 105): ра́нье (и раньё) 'раннее утро, рань' Орл., Брян., Смол., Ряз., Влад.; ср. далее верх. – луж. ranje'утро', словен. z ranja'рано утром'.
Слово *zaranьje – вторичное образование (как от *za rana, так и от *za ranьja), подобно заутрие от за утра, загорье от за горою, застолье от за столом и т. п.; ср. польск. zaranie'раннее утро' (старое значение), 'начало, заря чего-л. [перен.]' (новое значение). Производное *za-ran-ьj-e построено точно так же, как синонимичное ему *za-ran-ъk-ъ (представленное почти во всех славянских языках, ср. также русское спозаранку); разница только в суффиксе.
Восточнославянское зарание встречается в основном в сочетании с предлогом с (с зарания), причем это сочетание значит то же, что *za ranьja, и фактически является просто его морфологически переосмысленным вариантом: заранья, подобно завтра, утратило морфологическую прозрачность (поскольку предлог за в данном значении в языке исчез), а добавление предлога с ее восстанавливает. Ср. в украинском з зарáння – то же, что зара́ння; в брянском говоре з зара́ния (Козырев 1976: 98) – то же, что зара́нне (см. выше).
В СПИ в cъ заранiа до вечера(66) явно представлено существительное зарание. Но в съ заранiя въ пят(о)къ потопташа поганыя плъкы Половецкыя(37) в первоначальном тексте могло стоять и древнее за рания.
Подобные примеры лишний раз показывают, сколь большое облегчение обеспечил себе Кинан, раз и навсегда освободив себя в волевом порядке от обращения к диалектному материалу. «Взял из чешского» – конечно, проще: конец всей лингвистике в один ход.
Итак, предполагаемые Кинаном богемизмы – это отнюдь не логическая опора его гипотезы об авторстве Добровского, а наоборот, единицы, которые сами возникли в силу этой гипотезы. Если эта гипотеза по какой-либо причине поколеблется, то сразу растают как мираж и все кинановские богемизмы.
§ 8. Рассмотрим некоторые типовые ходы рассуждений, которые позволяют Кинану выявлять все новые и новые богемизмы или по крайней мере поддерживать у читателя неугасающее внимание к проблеме чешского влияния на СПИ.
Поиск богемизмов подчинен у Кинана следующему методическому принципу: если представленное в СПИ слово (вообще или в определенном значении) есть в чешском и/или в древнечешском и его нет ни в современном русском, ни в «релевантных памятниках» древнерусского, то это богемизм. Чтобы испытать надежность этого принципа, проделаем небольшой эксперимент: поищем кинановским методом богемизмы в берестяных грамотах.
Представленное в берестяной грамоте № 130 (конец XIV в.) слово хѣрь'серое сукно, сермяга' не встречается ни в каких других древнерусских или современных русских источниках. Но его точное соответствие засвидетельствовано в древнечешском: šěř (поздне́е šeř) 'серое сукно, сермяга', 'жалкая одежда' (Вермеер 2003). С точки зрения критериев Кинана, случай абсолютно ясный: трудно представить себе более полное соответствие его пониманию богемизма. Кинану пришлось бы признать, что не только СПИ, но и эту древненовгородскую грамоту писал чех.
В берестяной грамоте № 724 (1160-е гг.) о некоем Тудоре говорится: порозмѣите, братье, ем, даче что въ се емсъстане тѧгота тамъ и съ држиною егъ'отнеситесь же с пониманием, братья, к нему, если там из-за этого приключится тягота ему и дружине его'. Глагол поразумѣти отмечен в древнерусских памятниках только в значении 'понять, вникнуть' (см. Срезн.). Значение 'понять кого-л.', 'отнестись с пониманием к кому-л.' (с дополнением в дательном падеже – кому), представленное в грамоте № 724, засвидетельствовано только в чешском porozuměti komu (и в словацком). И этот пример тоже полностью удовлетворяет кинановскому пониманию богемизма.
Нет нужды рассматривать все примеры столь же подробно. Укажем просто еще ряд слов из берестяных грамот, которые отсутствуют в современном русском языке (по крайней мере литературном), зато есть в чешском (обычно, правда, и еще в каких-то из западнославянских):
вытьргнутисѧ'вырваться' в грамоте № 752 (1080-е – 1110-е гг.) – чеш. vytrhnouti se (то же);
тобола'сумка, чемодан' в № 141 (XIII в.) – чеш. tobola (то же);
почта'почестье', 'почетный дар' в № 147 (XIII в.) – чеш. pocta'почесть, почет';
прилбица'шлем'[7] в № 383 (XIV в.) – чеш. přilbice (то же);
нечесть'бесчестье, позор' в № 589 (XIV в.) – чеш. nečest (то же);
для прозвища Чьлъпъ в № 713 (XIII в.) прямое соответствие – ст. – чеш. člup'холм, бугор', а в восточнославянском только с суффиксами;
для прозвища Лбиске в № 321 (XIV в.) прямое соответствие – чеш. lbisko (увеличительное к 'лоб', см. ЭССЯ, 16: 224), а в восточнославянском только лбище.
Добавим сюда еще корь'кустарник', 'выкорчеванный лес' из пергаменной Варламовой грамоты (1192–1210 гг.) – чеш. keř'куст'.
Всё это будут явные богемизмы, если принять методику Кинана.
Другой источник кинановских богемизмов – случаи, где значения русского и чешского слов в той или иной мере расходятся. Понятно, что к XVIII веку таких случаев имелось уже немало. Например, у русского рана уже не было значения 'удар', у чешского skákati не было значения 'мчаться галопом'. В СПИ есть как примеры слов, употребленных в «специфически чешском» значении, так и примеры слов, употребленных в «специфически русском» значении.
Разумеется, для Кинана особенно удобны случаи типа рана. Здесь он просто заявляет: вот и прямое свидетельство того, как Добровский по недостаточному знанию русского языка использует слово в чешском значении (см. выше). Этот класс случаев очень велик. Так, мы узнаём, например, что в чешском значении (или с чешским оттенком значения) в СПИ употреблены слова рано'(ранним) утром', доспѣти'изготовиться, быть готовым', гнѣздо'клан, род', трудъ'страдание, горе', трудный'горестный, печальный', хоть'супруг, супруга, возлюбленный, -ая', ковати'замышлять, устраивать [козни]', казати'указывать', искусити'попробовать', похытити'подхватить', рассутися'рассыпаться' и целый ряд других. И всё только потому, что их нет в современном русском языке или они употребляются в другом значении. В древнерусском все они есть. Поразительно, как Кинан мог не заметить, что, например, доспѣти и доспѣвати употребляются на каждом шагу в Ипатьевской летописи (ровно в том же значении, что в СПИ), что многодетный князь Всеволод Юрьевич именовался Всеволод Большое Гнездо, и т. д.
В тот же ряд включает Кинан и многие совсем уж обычные русские слова, например, ярый, тяжко, посуху, дрѣмати, опутати, приодѣти, прикрыти, прыскати и др. Для каждого из них он подыскивает какую-нибудь тонкую причину, по которой для чешского текста это слово, по его мнению, было бы естественнее, чем для русского.
Но особенно замечательно то, что Кинан легко справляется и со случаями типа скакати, когда в СПИ слово выступает не в чешском, а в русском значении. Казалось бы, такое слово должно озадачить Кинана: ведь это ситуация, обратная той, которая успешно служит для подкрепления его идеи. Ничуть! Кинан и здесь знает, как было дело: Добровский заметил при чтении Задонщины это странное для чеха значение глагола скакати и запомнил его; и ему понравилось это русское скакати, и он в дальнейшем щедро его применял (с. 182). Кинан даже нашел подходящий термин для таких случаев: «русизм». Так что СПИ всё же не целиком чешское: в нем есть и русизмы. Вот некоторые примеры других таких «русизмов»: къмети, храбрый, синий, жестокий в значении 'жесткий, крепкий', година'пора, период времени'. Во всех этих случаях в чешском всё не так – значит, как объясняет нам Кинан, здесь Добровский «отталкивался» от чешского.
Как видим, Кинана устраивает и тот и другой тип соотношения значений. В обоих случаях он успешно дает читателю почувствовать присутствие автора-чеха.
Восхищает точность внутреннего взора Кинана, когда он с живостью очевидца рассказывает нам о тонких движениях души и мысли у Добровского во время написания им того или иного пассажа СПИ. Например, Кинан объясняет нам (с. 204–205), как получилось, что в СПИ встречается и начати, и почати. Оказывается, сочиняя зачин Не лѣпо ли ны бяшетъ, братiе, начяти старыми словесы…, Добровский находился под влиянием Задонщины (где в соответствующем месте стоит глагол начати), а пассаж почнемъ же, братие… он сочинял самостоятельно и поэтому подпал под влияние родного чешского языка, для которого обычен глагол počíti. Для русского же, как указывает Кинан, обычно начать. Таким образом, всё удалось объяснить и, что ценно, нашлись очередные следы чешского влияния. Беда только в том, что если все-таки заглянуть в древнерусские памятники, то там в изобилии обнаружится как начати, так и почати (последнее, по-видимому, даже несколько чаще).
Кинан настолько вжился в своего героя, что ему нетрудно указать нам, в каких точках текста СПИ Добровский был серьезен, а где решил поиграть словами или даже немного посмеяться над читателем. Например, Кинан разгадал, что в список народов Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела и Половци(135) Добровский вставил слово Деремела в качестве шутки, потому что он был в этот момент playful: это не что иное, как слегка видоизмененное чешское слово drmola'тараторка' (с. 334). Вообще задача Кинана тут нелегка, поскольку оказывается, что Добровский был весьма непостоянен в своих качествах: то ясный ум, то галлюцинации; то несравненный эрудит и знаток всех славянских наречий, то человек, который не знает, что по-русски словоформа 'совы' должна иметь окончание -ы, а не -и. Но, как мы видим, Кинан успевает уследить за всеми этими психологическими поворотами, и это дает ему ключ к разгадке многих загадок СПИ.
Еще один замечательный источник пополнения списка богемизмов у Кинана состоит в следующем: он считает вполне допустимым исправлять кое-какие буквы в тексте СПИ или переосмысливать целые пассажи так, что после этого в тексте появляются богемизмы. Один такой пример мы уже видели: это суви – якобы 'совы'. Вот некоторые другие.
Папорзи Кинан правит на наперсники (предполагая сразу целую россыпь буквенных ошибок), и тогда это богемизм: ср. чеш. náprsnik'нагрудный доспех' (с. 333).
Дотечаше'догонял' Кинан правит на ся дотъкаше'прикасался' (с примерно таким же количеством буквенной правки), и тогда это богемизм: ср. чеш. dotknouti se'прикоснуться' (с. 169).
В влъци грозу въсрожатъ(31) Кинан правит въсрожатъ на вызрожатъ и предлагает толковать всю фразу как 'волки возвещают (делают явным) ужас'; тогда здесь представлен богемизм: ср. чеш. vyzrážeti'выдавать (тайну), делать явным' (с. 239){73}.
Кончакъ ему слѣдъ править(42) Кинан (с. 250) предлагает толковать как 'Konchak tells him the way', и тогда правити – это богемизм: ср. чеш. praviti'говорить' (Добровский, оказывается, не знал, что в русском языке глагол править не значит 'говорить').
А Игорева храбраго плъку не крѣсити(80) Кинан (с. 276–277) предлагает толковать как 'Igor's band is indomitable', исходя не из древнерусского крѣсити'воскресить, воскрешать', а из чешских zkřísnouti и zkřesati, имеющих среди прочего значение 'укротить'. И это при том, что фраза имеет прямые соответствия в летописи: реч(е) же имъльга: люба ми єсть рѣчь ваша; оуже мнѣ мужа своєго не крѣсити (ПВЛ по Лавр. [945], л. 15); сего нама оуже не крѣсити (о погибшем в бою князе Владимире Давыдовиче – Ипат. [1151], л. 158 об.).
Не будем комментировать доказательную силу богемизмов этой категории.
Погоня за богемизмами любой ценой, увы, иногда приводит Кинана к совсем уж нелепым ошибкам. Выше было показано, что история значений слова рана не дает никаких оснований считать рана в значении 'удар' богемизмом. Но есть и гораздо более примитивная причина, по которой версия Кинана неверна. По его мнению, во фразе СПИ Се у Римъ кричатъ подъ саблями Половецкыми, а Володимиръ подъ ранами (121) слово раны – это богемизм. Но дело в том, что эта фраза имеет соответствие в Задонщине (список И-2): А уже диво кличет под саблями татарьскими, а тем рускымъ богатырем под ранами. Выходит, что богемизмы есть и в Задонщине!
И это не единственный случай: такую же ошибку допускает Кинан со словом рано. По его мнению, рано в значении 'утром' (а не 'рано') – богемизм (с. 353, 357). Но это слово несколько раз встречается в Задонщине в точно таком же контексте, как в СПИ (рано плакашеся).
Конечно, со словами рана и рано Кинану очень не повезло: он неосторожно погнался здесь за парой лишних богемизмов, а вместо этого вполне убедительно показал читателю, что его метод позволяет объявить богемизмом что угодно.
Как можно видеть, каждый в отдельности из рассмотренных ходов не обладает никакой доказательной силой. Но этих ходов так много, что тема богемизмов не угасает в книге Кинана ни на миг. И читатель в конце концов уже настолько захлестнут потоком мелких апелляций к чешскому материалу по любому поводу, что сам вопрос о наличии чешского влияния на СПИ уже как бы более и не стоит – он переведен в презумпцию.
А между тем описанным методом, ввиду его беспроигрышности, безусловно можно было бы достичь такого же психологического результата, выбрав и любой другой славянский язык, скажем, польский.
§ 9. Перебирать один за другим все случаи, когда Кинан применяет описанные выше ходы, бессмысленно.
Окажем Кинану услугу и выделим в легионе его богемизмов, бесчисленность и бездоказательность которых подрывает у серьезного читателя всякое доверие к этой теме вообще, те немногие случаи, где гипотеза о чешском влиянии хотя бы заслуживает рассмотрения. По нашей оценке, сюда можно отнести следующее.
Слово уѣдие (хотять полетѣти на уедiе(65) [о галках]). Этого слова действительно ни в каких восточнославянских источниках не обнаружено. Кинан (с. 185) указывает чешскую параллель: újed / újed''мертвые животные как пища для охотничьих хищных птиц', 'падаль'. Любопытно, что он сам при этом предпочитает объяснять слово уѣдие все же скорее не как богемизм, а как личное изобретение Добровского (который якобы исходил здесь из церковнославянского уясти'укусить, ужалить'); а чешское слово, как это ни поразительно, Кинан готов подозревать в том, что оно возникло в позднее время под влиянием СПИ (!).
Русско-чешская параллель здесь действительно впечатляющая. Но все же эти слова не так уж изолированы в мире славянской лексики, как их представляет Кинан. Уѣдие – слово той же структуры, что, например, удушье, разгулье, доверие и т. п. (ср. также убытие, подпитие и т. п., с «опорным» -т-). При этом уѣдие в СПИ следует связывать скорее не с уѣсти, а с соответствующим возвратным глаголом, ср. укр. уї́стися'наесться' (несов. уїда́тися) (Гринченко, 4: 326), белор. уе́сцiся'наесться [о чем-л. очень вкусном]' (несов. уяда́цца) (ТСБМ, 5: 623); то же возможно и в разговорном русском (они наконец упились и уелись), хотя и не фиксируется словарями. Ср. также следующий яркий пассаж из былины о Василии Буслаевиче (Новг. был., с. 65): С пиру пошли, так нынь заплакали | – Да у вора у Васьки Буслаева | Не упито было, не уедено, | Красно-хорошо было не ухожено, | Только на век увечья залезено. Слово уедие относится (по форме и по значению) к уесться / уедаться и уедено так же, как, например, удушье к удушить(ся) и удушено.
С другой стороны, связь данного слова с хищными птицами прослеживается не только в чешском: ср. словен. ujêda (также ujêd [жен., Р. ед. ujêdi]) 'хищная птица' (Плетершник, 2: 715).
Таким образом, никакой обязательности в заимствовании из чешского для слова уѣдие нет: коннотации, связанные с обжорством и с действиями хищных птиц, здесь вполне могут быть древними.
Глагол преторгнути в значении 'загнать, надорвать [лошадь]' (претръгоста бо своя бръзая комоня(191)) находит прямое соответствие в чешском (и древнечешском) přetrhnouti, přetrhovati (с. 379). Эта параллель тоже представляет интерес.
Но здесь необходимо учитывать следующее. Корни търг-/тьрг-'рвать' и ръв- практически синонимичны; в ходе истории в живой речи первый был вытеснен вторым. Так, древние ростъргнути, вытъргнути, перетъргнути значили ровно то же, что нынешние разорвать, вырвать, перервать. Например, выторже в СПИ означает 'вырвал'; речка Перетерга (в районе Псковского озера) иначе называлась Перерва.
Оба корня со значением 'рвать' могут использоваться для обозначения понятия 'замучить (вывести из строя) работой', 'довести до болезни или гибели'; ср. др.-рус. претъргнутися'изнуриться' (см. Срезн.); ср. также у Даля (II: 407): Не гони в гору, надорвешь лошадь. Сюда же: подорвать здоровье, сорвать голос. Таким образом, древнее претъргнутися'изнуриться', с одной стороны, и современнное надорвать лошадь, с другой, позволяют полностью объяснить значение древнего преторгнути комонь – без всякого обращения к чешскому.
Фраза рѣкы мутно текуть(49) находит близкую аналогию в песне из чешской грамматики Яна Благослава 1571 г. (которую Добровский знал): Dunaju, Dunaju, čemu smuten tečeš? (в этой грамматике песня названа «украинской»). По Кинану (с. 256), оттуда Добровский эту фразу и взял.
Однако независимо от того, как понимать слово мутно – в прямом смысле ('замутненно') или, как предпочитает Кинан, в переносном ('печально'), – нельзя не признать прямую смысловую связь фразы рѣкы мутно текуть с фразой взмути рѣки и озеры(89). А эта фраза есть не только в СПИ, но и в Задонщине: и возмутишася рѣки и потоки и озера (список У).
Но раз уже в XV в. русский автор знал выражение взмутити реку (= сделать так, чтобы река мутно текла), значит, и в XVIII веке можно было употребить его в тексте, не опираясь ни на какой чешский источник. Скорее всего образ мутно текущей реки (как символ встревоженности), общий для русской и чешской традиции, просто восходит к общеславянскому народнопоэтическому фонду.
По предположению Кинана (с. 211), слово жалость во фразе жалость ему знаменiе заступи искусити Дону Великаго(12) есть просто ошибка Малиновского, который плохо списал с подлинника Добровского, где стояло жадость (или žadost), которое есть не что иное, как чешское žádost'желание', 'страстное желание'. Действительно, смысл фразы при такой конъектуре улучшается: 'страстное желание' в данном контексте уместнее, чем основное значение современного слова жалость.
Однако, прежде всего, это конъектура, следовательно, не более чем гипотеза. И у слова жалость имелись в древних текстах и такие значения, которые гораздо более подходят к данному контексту, чем современное значение, а именно: 'рвение', 'зависть', 'ревность' (ср. СССПИ, 2: 69){74}.
С другой стороны, если все-таки допустить предложенную Кинаном конъектуру, то нет никакой обязательности в том, чтобы искать ее источник именно в чешском: ср. в русских говорах жа́дость'сильное желание, стремление' Том., Смол. (СРНГ, 9: 60).
В слове пардуже'барсово [гнездо]' проблему составляет ж вместо ожидаемого ш: исходным для такого прилагательного должно быть пардузъ, тогда как засвидетельствовано только пардусъ. И вот Кинан указывает (с. 297), что в древнечешских памятниках встречается не только pardus, но и parduz.
Однако само явление вариантности конечных с и з в заимствованных словах вовсе не ограничено чешским. Оно представлено также и в русском: ср. кумыс и др.-рус. кумызъ, кумузъ, комузъ; тулумбас и др.-рус. тулунбазъ; кутас и др.-рус. кутазъ; то́рбаз и то́рбас; ка́рба́с и ка́рба́з; ха́риус и ха́рюз; ка́мбуз и ка́мбус; ту́ес и ту́ез и др.; ср. также каприз из франц. caprice (см. Фасмер и СРНГ). В этих условиях тот факт, что у редкого древнерусского слова пардусъ вариант пардузъ не встретился в памятниках, не имеет никакой доказательной силы.
Что можно сказать по поводу этой группы примеров? Действительно, сами по себе, в изоляции от всей остальной проблематики, они таковы, что решение Кинана должно быть признано возможным. Но обязательности здесь, как и в других примерах Кинана, нет. Конечное решение вопроса зависит не от них. Если выяснится, что по другим причинам признать Добровского автором СПИ невозможно, то и для этих примеров чешская версия безболезненно отпадет.
Гебраизмы, итальянизм
§ 10. Капитальную роль в системе рассуждений Кинана играют гебраизмы (заимствования из древнееврейского), которые, по его словам, он открыл в СПИ. Про них он говорит то, что к остальным своим аргументам он применять воздерживается: неоспоримо (indisputable).
К сожалению, с нашей точки зрения, это всего лишь очередной пример того, как исследователь полностью уверовал в свою догадку и в таком состоянии уже просто не видит ее слабых сторон. Рассмотрим этот вопрос подробнее.
Во фразе, которую обычно читают как Се у Римъ кричатъ подъ саблями Половецкыми, а Володимиръ подъ ранами(121), Кинан (с. 317) предлагает читать се уримъ кричатъ, где уримъ – это гебраизм (обозначение священной реликвии на облачении иудейского первосвященника){75}. Его перевод: 'Lo! The urim [i. e., objects on or in Volodimer's breastplate] are crying under the sabres of the Polovtsians'. Далее Кинан показывает, что такой гебраизм мог появиться на Руси только в относительно позднее время; отсюда вытекает позднее происхождение СПИ.
Но эта интерпретация с обязательностью требует следующих допущений (о чем Кинан читателю не сообщает):
1) простой случайностью является параллелизм между СПИ и рассказом Ипатьевской летописи о походе Игоря, состоящий в том, что в Ипат. почти рядом стоят эпизод ранения (в бою с половцами) князя Владимира Глебовича и эпизод расправы половцев с жителями города, именуемого Римъ или Римовъ, а в СПИ в одной фразе фигурируют раны Владимира Глебовича и слова у римъ или уримъ перед словами кричатъ подъ саблями Половецкыми{76}, – и это при том, что в целом и во множестве деталей эти два рассказа параллельны;
2) уримъ (сокращение от уримъ и туммимъ), означающее священные драгоценности, вшитые в эфод (нагрудное облачение) иудейского первосвященника, могло быть использовано также как обозначение какой-то части нагрудного облачения не священника, а светского лица, и не иудея, а христианина – в данном случае князя-воина (при том, что никаких свидетельств возможности такого его использования Кинан не приводит);
3) славянское наименование уримъ сочеталось с множ. числом предиката (сохраняя множ. число, к которому относится эта словоформа в древнееврейском);
4) о той части облачения князя-воина, которая так называлась, уместно сказать, что она кричала.
Таковы трудности, которые возникают при новом чтении Кинана (даже если отвлечься от вопроса о том, зачем фальсификатору было вставлять в текст такой странный элемент).
Наиболее обычный из «традиционных» переводов здесь: «Вот у Римова кричат под саблями половецкими». Очевидным преимуществом данной интерпретации является прямое соответствие рассказу Ипатьевской летописи. Особо отметим, что предлог у в у Римъ по смыслу уместен: летопись говорит, что часть римовичей выидоша из града и бьхоутьсѧ ходѧще по Римьскомоу болотоу (Ипат. [1185], л. 226).
Этот перевод, правда, тоже сопряжен с трудностью: необходимо допустить, что название данного города имело, помимо двух известных вариантов (Римъ и Римовъ), еще и вариант Римы (подобно древнему Лукы, современным Ромны, Сумы, Лубны, Кромы и т. п.) или что у Римъ – это буквенная ошибка вместо у Рима.
Указанная трудность, однако, представляется незначительной по сравнению с теми, которые возникают при переводе Кинана. Таким образом, самое мягкое, что можно сказать про новую интерпретацию обсуждаемой фразы, – что она не более вероятна, чем старая.
Тут, правда, Кинан выставляет в качестве кардинального обстоятельства то, что он не просто нашел в СПИ слово уримъ, но обнаружил некую трансформацию того же слова еще и в другом месте СПИ, а именно, истолковал из древнееврейского загадочное слово орьтъма (явно обозначающее какую-то ценную одежду, захваченную русскими у половцев). Согласно Кинану (с. 318), это древнееврейское 'wrtm, про которое полагают (thought to be), что это сложение форм единств. числа от urim и tummim, использовавшееся для обозначения их вместе.
Далее версия Кинана требует признания следующих семантических сдвигов (Кинан говорит о них мимоходом, как о чем-то очевидном и не составляющем никакой проблемы, но в действительности это отнюдь не так). Во-первых, слово 'wrtm в силу метонимии начинает обозначать сам эфод (нагрудное облачение иудейского первосвященника), на котором или внутри которого «urim и tummim» находились. Во-вторых, от значения 'облачение иудейского первосвященника' происходит переход к значению 'дорогая одежда вообще (необязательно церковная и необязательно у иудеев)'. Ни первый, ни второй переход никакими документальными свидетельствами не подтвержден. Известно лишь семантическое развитие термина «urim и tummim» в совершенно ином направлении – в качестве символов абстрактных понятий: света и истины, doctrina et veritas и др.
Конечно, совпадение согласных в орьтъма и 'wrtm замечательное. Но семантическая дистанция весьма велика. А без ограничений на выбор языка-источника и без требования семантической близости вовсе нетрудно найти и других «кандидатов» с такими же замечательными внешними данными. Например, из одного лишь греческого можно было бы взять: ἄρτημα 'серьги', ἐρίτιμος 'драгоценный', ἐρύθημα 'красный цвет', ἀριθμός 'количество' и т. д. (мы предлагаем эти слова просто как примеры, не в качестве реальных решений проблемы).
Могла ли быть такая цепочка семантических сдвигов, которой требует гипотеза Кинана? Да, в принципе могла: семантические сдвиги бывают весьма разнообразны. Но без документального подтверждения это не более чем одна из многих возможностей.
Кинан прав, что для слова орьтъма не было до сих пор предложено полностью убедительного решения. Лишь предположением, хотя и довольно вероятным, является, в частности, версия, связывающая орьтъма с тюркским корнем öр'ткать, плести' (как, например, в öрмäк'одежда из верблюжьей шерсти', заимствованном в древнерусский в виде ормякъ). Но он сам в действительности просто пополнил список гипотез по поводу загадочного слова орьтъма (довольно длинный, см. ЭСПИ, 3: 372–373) еще одной гипотезой – весьма экстравагантной и никак не более надежной, чем прежние.
Конечно, высказанные выше критические замечания окажутся не относящимися к делу, если признать тезис Кинана, что речь здесь идет вовсе не о реальных явлениях языка, а просто о выдумках эрудита, который был совершенно свободен в своей фантазии. Но, разумеется, в этом случае и Кинан совершенно свободен в фантазиях о том, чтó могло прийти в голову непредсказуемому эрудиту{77}, и вся проблема откровенно перемещается из научной сферы в сферу гадания.
Заметим в очередной раз, что Кинан строит здесь классический порочный круг: гебраизмы уримъ и орьтъмами служат, по его словам, важнейшими доказательствами его тезиса об авторстве Добровского; а сама интерпретация слов уримъ и орьтъмами как гебраизмов возможна только при условии, что текст сочинен поздним фальсификатором (причем обладавшим специфическими характеристиками Добровского). Выйти из этого круга можно было бы только в том случае, если бы верность хоть какого-то из этих двух тезисов была твердо установлена на основании других доводов – например, если бы во фразе СПИ уримъ было единственным возможным чтением. Но мы видели, что это совершенно не так.
Но разве все-таки невозможно, чтобы уримъ было гебраизмом? Теоретически возможно. Но только если в силу других доводов окажется правдой, что СПИ сочинил гебраист нового времени. И точно так же, как в случае с богемизмами, если в силу каких-то доводов будет установлено, что гипотеза о создании СПИ ученым гебраистом неверна, немедленно отпадет и версия об уримъ как гебраизме.
Позволим себе прочие гебраизмы Кинана, на которых он сам уже не настаивает с такой решительностью, не разбирать.
Помимо гебраизмов, Кинан усматривает в СПИ также один итальянизм, которому он тоже придает очень большое значение: вместо стреляеши съ отня злата стола салтани за землями(131) он предлагает читать стреляеши съ отня злата стола с алтан‹ы› за землями. В чешском altán (из итал. altana через немецкое посредство) значит 'беседка', но раньше, согласно Кинану, это слово «означало то же, что и в итальянском, а именно, 'небольшая башня', 'крытая терраса', 'портик', 'бельведер', 'лоджия' или 'павильон'».
Версия Кинана такова (с. 329). Добровский взял это слово из чешского или из немецкого. Сочиненная им фраза означала: 'стреляешь с отеческого золотого престола, с башни, [находящейся] за [многими] странами'. Издатели СПИ не поняли стоявшего в тексте Добровского с алтаны (или s altany, ср. выше о латинице у Добровского) и написали Салтани (в Е. Салътани). Позиция тех, кто все-таки желает видеть здесь слово «султаны», по словам Кинана, имеет мало смысла и «основана на предположении о необычной ошибке писца (unusual scribal lapse)» – сал– вместо соул– или сул-. А поскольку итальянский архитектурный термин сформировался относительно поздно и проник в немецкий язык и далее в чешский не ранее XV в., то перед нами очередное свидетельство позднего происхождения СПИ.
Можно только поражаться тому, до какой степени свободным чувствует себя Кинан от фактов, которые уже давно выявлены в этой связи и не могут не быть ему известны. Ведь он должен был бы признать, что точно такой же «scribal lapse» – написание салтанъ – многократно допущен авторами и писцами XV–XVI вв., в частности, писцом Ермолинского летописца XV в. или Афанасием Никитиным (или его копиистом) и т. д. (см. хотя бы СССПИ, статья «Салтан»). Например, в Уваровской летописи конца XV в. данное слово встретилось 12 раз (начиная со статьи 1366 года) – и все 12 раз писец совершил все тот же «scribal lapse», т. е. написал салтанъ! (а вариант султанъ не встретился ни разу). Известно также полдюжины людей этих веков, которые имели прозвище Салтанъ или Солтанъ; к тем из них, которые отмечены в СССПИ, можно добавить и других, например, человека по имени Салтанъ Сукиныхъ, упомянутого под 1547 г. в летописи (Строев., л. 213). Иначе говоря, на Руси это слово свободно использовали как прозвище – надо полагать, не сверяясь с тем, был ли человек турецким султаном. Титул soltan носили вожди половецких племен; на берегу Северского Донца имеется городище Салтановское (см. ЭСПИ, статья «Салтан»). А вот пример из летописи, где слово салтанъ входит в наименование не султана, а князя: князи же болгарьскии Осанъ и Махматъ салтанъ и добиста челомъ князю великому (Увар. лет. [1376], л. 262).
Далее: значение итальянского altana описано Кинаном необъективно, поскольку на первый план он выдвигает значение 'небольшая башня', которое ему нужно для военного контекста, представленного в СПИ. Итальянский энциклопедический словарь определяет altana как «крытая терраса, сооруженная в виде башенки над крышей, – архитектурный элемент, характерный для барочных дворцов». Никаких даже отдаленных намеков на военное использование такой постройки Кинану найти не удалось. В славянских языках, заимствовавших это слово, его значение повсеместно развивалось в сторону предельно мирного 'беседка'.
Тем самым образ, который якобы вложен Добровским в обсуждаемую фразу: 'стреляешь с дворцовой надстройки (или беседки), находящейся за многими странами' – не обладает даже таким первейшим свойством любой жизнеспособной конъектуры, как правдоподобие смысла. Ее странность уж никоим образом не меньше, чем у фразы про султанов, которые на самом деле не султаны, а просто любые восточные владыки и князья.
Зачем лингвист Добровский вставил в текст СПИ такой явно поздний лексический элемент? У Кинана есть ответ и на этот вопрос: Добровский хоть и был блистательный лингвист, но все-таки мог и ошибиться; в данном случае, как сообщает нам видящий его насквозь Кинан, он ошибочно думал, что слово алтана было заимствовано в общеславянский из латыни.
Замечательны и помощники Добровского в деле обмана русского общества – публикаторы СПИ: они, с одной стороны, были недостаточно сильны в филологии, чтобы понять, что Добровский написал с алтаны, с другой – были настолько в ней сильны, что догадались заменить получившийся у них правильный аккузатив множ. числа салтаны на обманное салтани, где ошибочное окончание -и должно было имитировать характерную ошибку писца XVI века.
Такова степень убедительности этого открытого Кинаном «итальянизма».
Итак, на вопрос о том, доказательны ли содержащиеся в книге Кинана рассуждения, ответ должен быть отрицательным. Все они представляют собой лишь предположения разной степени правдоподобия. Тот факт, что их очень много, как уже показано выше, сам по себе не имеет принципиального значения. Большинство их либо просто должно быть отвергнуто при более аккуратном рассмотрении фактов, либо обладает лишь весьма незначительной степенью правдоподобия. Очень немногие могут быть оценены как действительно правдоподобные. Но ведь даже и большое правдоподобие – еще не то же, что истина. Безусловно бывает и так, что решение, локально более правдоподобное, чем его альтернативы, в конечном счете оказывается все же неверным – после того, как учтены более весомые факты.
Что можно было бы добавить из работы Кинана в нашу сводку существенных аргументов по поводу СПИ («Аргументы…», § 36)? По-видимому, всего несколько слов, про которые возможно подозрение, что они взяты фальсификатором из того или иного иностранного языка. В каждом отдельном случае речь идет лишь об одном из возможных предположений. Неоспоримых, несмотря на декларации Кинана, среди них нет ни одного. Таким образом, речь идет не более чем о некотором численном увеличении аргументов слабого типа. От столь незначительного добавления стрелка наших «лингвистических весов» почти не пошевелилась.
Резюмировать можно так: если бы каким-то другим путем было установлено, что СПИ сочинил Добровский, то многие предположения Кинана по поводу конкретных слов получили бы сильнейшую поддержку. Но из самих этих предположений никакого доказательства тезиса о Добровском как авторе СПИ не вытекает. Истинность или ложность этого тезиса может быть установлена только с помощью каких-то более надежных аргументов, которых в книге Кинана нет.
Кинан искал всевозможные свидетельства поддельности СПИ в течение целого ряда лет, вложив в это мощную эрудицию и поистине беспрецедентную энергию. И что же? В бездне предъявленных им свидетельств – строго ни одного надежного!
Какая же теперь надежда остается у прочих теоретиков поддельности когда-либо найти такое свидетельство?