§ 11. Перейдем теперь к самому существенному – к тому, чего в книге Кинана вообще нет, но что имеет капитальное значение для решения всей проблемы.
Кинан понимает, что вопрос о лингвистической компетенции составителя СПИ имеет для интересующей его проблемы первостепенное значение. И вот что он в связи с этим говорит (с. 125): «Не подлежит никакому сомнению, учитывая Institutiones и другие, более ранние работы, что он [Добровский] был полностью способен произвести такой архаический текст». И далее снова: «То, что Добровский был способен составить текст на уникальном креольском славянском, представленном в СПИ, не подлежит сомнению».
Но помимо этих деклараций мы не находим во всей книге больше решительно ничего о том, каким знанием древней грамматики располагал Добровский. Только рассуждения о том, что он великолепно знал славянскую лексику. Лингвистическая компетенция явно сводится в глазах Кинана к знанию слов. Это совершенно совпадает с тем, что мы читаем, например, у Зимина, и в очередной раз показывает, до какой степени нелингвисты склонны считать, что все проблемы языка сводятся к проблемам лексики. Они не осознают, что настоящая сложность языка в действительности лежит на гораздо менее доступных поверхностному наблюдению уровнях (ср. «Аргументы…», § 5 и 34).
Как уже было сказано, мы совершенно согласны с Кинаном в том, что никто из людей XVIII века не подходит по своим лингвистическим знаниям на роль автора СПИ лучше Добровского. Остается выяснить одно: подходит ли для этой роли Добровский.
Основной ответ – отрицательный – в сущности уже содержится в обстоятельной статье О. Б. Страховой (2003), где реальные грамматические явления, имеющиеся в СПИ, сопоставлены с представлениями Добровского об этих явлениях, изложенными в основном труде его жизни – Institutiones. Резюмируем наиболее существенные факты, выявленные в этой статье.
1. В СПИ среди словоформ аориста представлены, в частности, потопташа, насыпаша, полизаша, троскоташа, вътроскоташа, въсплакашас‹я›. Между тем в своих Institutiones Добровский, который не различает аорист и имперфект в качестве различных времен, предусматривает для глаголов на -ати в 3 мн. прошедшего времени только формы на -аху, следовательно, в данном случае потоптаху, насыпаху и т. д.
2. В СПИ представлены также аористы 3 мн. прегородиша, преградиша, ‹о›ступиша, попоиша, поклониша, подѣлиша, позвониша, ся обратиша, скратишас‹я›. Между тем по таблицам Добровского они должны были бы оканчиваться так же, как во 2-м мн., т. е. на -исте (следовательно, прегородисте, преградисте и т. д.).
3. Представленные в СПИ плюсквамперфекты образованы с помощью бяше (бяшеть): бяше успилъ, бяшеть притрепеталъ. Между тем согласно Institutiones плюсквамперфект образуется с помощью бѣ (былъ бѣ и т. д.).
4. Как показал А. Тимберлейк (1999), в СПИ формы имперфекта без -ть и с -ть (типа бяше, бяху и типа бяшеть, бяхуть) обнаруживают достаточно строгое распределение в зависимости, в частности, от наличия энклитик при глагольной словоформе, а также от наличия в предложении частиц же, бо и определенных союзов. И это распределение совпадает с наблюдаемым в том отрезке Лаврентьевской летописи, который охватывает 1111–1185 гг. Между тем в Institutiones формы имперфекта с -ть (причем только множ. числа) упомянуты лишь однажды мельком, с пометой «исключительно редко».
5. В СПИ в 1-м лице двойств. числа представлены только словоформы с -вѣ: есвѣ, рострѣляевѣ, опутаевѣ. Между тем Добровский считает окончание -вѣ ошибочным, а правильным признает -ва (что в данном случае дало бы есва, рострѣляева, опутаева).
6. Орфография СПИ обнаруживает сразу девять{78} диагностических признаков второго южнославянского влияния, выявленных в свое время А. И. Соболевским, которые характерны для восточнославянских рукописей, написанных между концом XIV и серединой XVI века. Детальные данные по второму южнославянскому влиянию, содержащиеся в фундаментальном исследовании М. Г. Гальченко (2001), позволяют установить, что комплекс орфографических черт, представленных в СПИ, указывает на интервал с конца XIV по рубеж XV и XVI веков. Между тем нет никаких свидетельств того, что Добровский или какой бы то ни было другой славист знал о том комплексном явлении в орфографии этих веков, которое именуется вторым южнославянским влиянием, ранее 1894 г., когда оно было открыто А. И. Соболевским.
7. Добровский в своих трудах не различал сочетания типа торгъ (т. е. восходящие к *ТъrТ) и типа кровь (т. е. восходящие к *ТrъТ); он постоянно цитирует те и другие в единых списках. Иначе говоря, ему еще было неизвестно, что здесь представлены разные по происхождению звуковые последовательности. Между тем в СПИ эти два класса безукоризненно разграничены: условное написание с ръ, лъ (пръстъ, плъкъ и т. п.) применяется исключительно для класса *ТъrТ; сочетания класса *ТrъТ всегда пишутся с о, е (кровь, кровавыя, тростiю, слезами, стремень и т. д.).
Из этих фактов ясно: если СПИ – сочинение Добровского, то это значит, что он включил в свой главный труд Institutiones ряд заведомо ошибочных грамматических правил, зная, каковы истинные правила, а еще про несколько важнейших своих лингвистических открытий вообще умолчал.
§ 12. Добавим к этому перечню наиболее существенные из результатов, полученных нами выше в статье «Аргументы…».
1. В § 9–13 этой статьи показано, что в СПИ энклитики стоят в полном соответствии с древнерусскими правилами, а именно, подчиняются закону Вакернагеля. Особенно существенно правильное древнерусское поведение энклитики ся, поскольку ее препозиция или постпозиция по отношению к глаголу определяется сложным комплексом правил. В СПИ положение ся во фразе соответствует той ступени исторической эволюции этой энклитики, которая представлена в ранних берестяных грамотах, прямой речи в Киевской летописи по Ипат. и ряде других памятников, созданных в домонгольский период.
Фальсификатор, если это его работа, должен был прежде всего выбрать себе группу памятников для подражания, а именно, он должен был отказаться от имитации как старославянских и позднейших церковных памятников, так и светских памятников, созданных позднее XIV века. После этого он должен был провести весьма трудоемкое исследование избранного памятника именно с данной точки зрения.
Здесь, правда, фальсификатор-чех оказывается в более выгодном положении, чем русский, поскольку поведение энклитики se (а также si) в чешском гораздо ближе к древнему состоянию, чем поведение ся в современном русском. Но все же полного совпадения между чешскими правилами и правилами, отразившимися в СПИ, нет. Чешский язык в принципе допускает как постпозицию, так и препозицию se (причем во многих случаях выбор между ними относительно свободен), но в целом гораздо сильнее тяготеет к постпозиции, чем древнерусский.
Й. Юнгманн, автор первого перевода СПИ на чешский язык (сделанного в 1810 г.), который стремился как можно ближе следовать за древнерусским текстом как в выборе слов, так и в их порядке (иногда даже в ущерб естественности чешского текста), из 11 примеров препозиции ся, представленных в СПИ, в четырех сохранил порядок слов русского текста. К ним примыкает фраза stany se Polovecké pozdvihovaly, где переводчик из двух ся русского текста (вежи ся Половецкiи подвизашася) оставил только препозитивное (заметим, что в полученной фразе положение se оказалось весьма необычным для чешского). В остальных шести случаях Юнгманн, несмотря на свою общую установку, все же счел необходимым так или иначе перестроить фразу. Ср., в частности:
ту ся саблямъ потручяти → tu šavlím přitupiti se (здесь препозиция просто заменена на постпозицию);
а древо с(я) тугою къ земли преклонилос‹я› → a strom touhou k zemi přiklonil se (постпозиция вместо двойного ся; правда, Юнгманн первого ся здесь, вероятно, и не видел).
По-другому перестроены примеры:
ту ся копiемъ приламати → tu (bylo) kopím se lamati;
и древо с(я) тугою къ земли прѣклонило → a strom s touhou k zemi se překlonil.
Здесь и в чешском препозиция, но se стоит уже непосредственно перед глаголом; в древнерусском такой порядок (когда ся оказывается в положении после нескольких начальных тактовых групп, перед последней из которых нет условий для появления ритмико-синтаксического барьера) почти не встречается.
Таким образом, одно лишь знание чешского языка еще не обеспечило бы именно такого расположения энклитики ся, которое представлено в СПИ, – фальсификатору все равно пришлось бы делать поправки на особенности древнерусских правил об энклитиках.
2. В § 8 и 15 указан также комплекс других черт, представленных в СПИ, которые характерны для текстов, созданных в домонгольский период, в частности: правильное двойственное число, древняя форма аккузатива множ. числа, система из четырех прошедших времен, имперфект с наращением -ть, релятивизатор то, частица ти.
Чешский язык тут был бы полезен фальсификатору лишь в отношении частицы ти (которая в чешском, в отличие от русского, сохранилась). Во всем прочем он дает не больше, чем современный русский.
3. В § 17 указан комплекс черт, представленных в СПИ, которые характерны для памятников, созданных или переписанных в XV–XVI вв., в частности: позднее состояние редуцированных; ки, ги, хи (наряду с кы, гы, хы); ряд других поздних фонетических явлений; орфография, отражающая второе южнославянское влияние; смешение номинатива и аккузатива множ. числа; И. В. множ. женского рода мягкого склонения на