Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом, гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека XVIII века.
Ныне, после выхода в свет последней книги Зимина, небезынтересно непосредственно сопоставить концепции двух самых объемных трудов, обосновывающих позднее происхождение СПИ, – Кинан 2003 и Зимин 2006. Оказывается, что они сходятся между собой в сущности только в том, что СПИ создано кем-то в XVIII веке (на основе Задонщины и Ипатьевской летописи). Чуть ли не во всех остальных существенных пунктах они утверждают разное, нередко прямо противоположное. Вот некоторые из их утверждений.
Решительность, с которой оба автора выдвигают эти свои утверждения, у них одинакова. Читатель может выбирать на собственный вкус…
Можно ли создать «Слово о полку Игореве» путем имитации
§ 1. Настоящая статья в первом издании книги отсутствовала. Она добавлена уже после появления откликов на первое издание в связи с одним из этих откликов – рецензией Тэтяны Вилкул в киевском журнале «Ruthenica» (Вилкул 2005).
В книге был сделан вывод, что предположение о создании СПИ фальсификатором-лингвистом предельно маловероятно, поскольку он должен был обладать научными знаниями, которых его коллеги смогли достичь лишь на один-два века позже. В указанной рецензии этот тезис не оспаривается, но утверждается, что для создания СПИ в научных знаниях не было необходимости. Основной тезис нашего оппонента состоит в том, что фальсификатор мог достичь тех же результатов и без лингвистических знаний, путем одной лишь имитации прочитанных рукописей.
Рецензия шире по своей цели, чем просто отзыв о книге; это в сущности статья, декларирующая определенный взгляд на происхождение СПИ – один из возможных вариантов концепции поддельности этого памятника.
Автор рецензии – не лингвист, так что в данном случае мы имеем дело с таким же соотношением между профессией и взглядом на СПИ, как у Мазона, Зимина и Кинана. Более того, рецензент прямо противопоставляет себя лингвистам и стремится подвести читателя к тому заключению, что если моя книга что-либо и продемонстрировала, то только бессилие лингвистического подхода к проблеме происхождения СПИ: «Книга А. А. Зализняка чрезвычайно важна тем, что испытывает (випробовує) границы лингвистических методов. Насколько можно судить, результаты оказываются неоднозначными» (с. 279). И далее (там же: «…собственный подход автор воспринимает как само собой разумеющийся и единственно возможный. В действительности же на создание фальсификата, как и на его разоблачение, можно смотреть с диаметрально противоположной перспективы. В ней, в этой перспективе, собранные автором доказательства подлинности превращаются в свою противоположность». За импозантным термином «диаметрально противоположная перспектива» здесь реально стоит не что иное, как приглашение смотреть на СПИ как на продукт простой имитации.
Итак, инструмент, с помощью которого наш оппонент единым ударом сбрасывает со счетов сразу всю лингвистическую аргументацию, – это тезис «фальсификатору не нужно было никакой лингвистики, он просто имитировал реальные рукописи».
Вопрос о том, можно ли создать СПИ путем прямой имитации реальных рукописей, уже рассматривался выше по ходу разбора различных конкретных вопросов (см. «Аргументы…», § 5, 7, 13, 23). Но в возникшей полемической ситуации оказалось целесообразно проанализировать более подробно те аргументы, которые выдвигаются в пользу версии о простой имитации. Это было сделано в статье Зализняк 2006. Именно эта статья положена в основу последующего изложения{80}.
Одна из главных мыслей рецензии выражена так (с. 262): «Лингвистам свойственно преувеличивать доказательную силу филологических аргументов в спорах о фальсификатах. Между тем решающую роль тут играет не точная наука, а все-таки общественное согласие».
Со взглядами такого рода не спорят – это не констатация чего бы то ни было, а позиция. Теперь вообще очень в духе времени разоблачать веру в точную науку и приветствовать наступление эпохи, когда любое вольное предположение будет считаться ничем не хуже утверждений точной науки; главным аргументом будет «в это я верю, а в то не верю» или даже попросту «это мне нравится, а то не нравится», а истина будет достигаться общественным согласием. Идеи этого рода с энтузиазмом распространяются, например, нынешним телевидением.
Я буду далее рассматривать только вопросы лингвистики, а не общественного согласия.
Структура гипотезы о создании СПИ путем имитации
§ 2. Центральное утверждение нашего оппонента состоит в том, что всю приводимую мною аргументацию можно «повернуть в противоположную сторону», предположив, что СПИ создано в XVIII веке не путем применения лингвистических знаний, а путем имитации прочитанных фальсификатором древних рукописей.
В дискуссии о СПИ идея имитации – отнюдь не новая. Она в той или иной мере использовалась сторонниками поддельности СПИ неоднократно. Позиция нашего оппонента отличается лишь тем, что здесь эта идея положена в основу всей аргументации.
Итак, утверждается, что для подделки древнего текста нет необходимости знать орфографию, фонетику и грамматику языка так, как ее знает современный лингвист. Все то же самое может быть достигнуто путем имитации на основе знакомства с некоторым количеством реальных текстов. Никакой лингвистической науки для этого не требуется.
Это утверждение есть не что иное, как гипотеза.
Т. Вилкул как будто не замечает этого фундаментального обстоятельства. Она подает это утверждение как нечто естественное и не требующее особых доказательств и дальше из него уже просто исходит в частных вопросах.
Между тем мы беремся утверждать: это не только гипотеза, но и гипотеза для конкретного случая с СПИ крайне маловероятная.
Рецензент не только утверждает, что имитация такого рода возможна. В ее изложении она предстает как не такое уж сложное дело, доступное любому мало-мальски способному имитатору; «…для накопления указанных Зализняком признаков не нужно лингвистической виртуозности», – пишет она (с. 263).
Мы же беремся здесь показать, что это глубокое заблуждение.
Если предположить, что СПИ создал гений имитации, то это предположение в строгом смысле слова опровергнуть невозможно, поскольку за гением при желании можно предполагать практически безграничные способности (любого рода). Сторонник этой идеи всегда может сказать: «Ну и что из того, что известные нам люди такой-то операции совершить не могут? Гений – мог». Поэтому такое предположение мы и не будем пытаться опровергнуть. Наш последующий анализ посвящен тому, чтобы показать истинный масштаб тех трудностей, которые должен был преодолеть предполагаемый имитатор, и то, сколь маловероятно, чтобы их мог преодолеть человек, не являющийся гением.
Прежде, чем переходить к дальнейшему, необходимо подчеркнуть, что рецензент полностью отвергает взгляд на фальсификатора как на ученого, познавшего научным путем закономерности древнего языка. Вероятно, этот отказ связан с тем, что фигура ученого, который в XVIII веке открыл все то, что его позднейшие собратья открыли за последующие два века, представляется рецензенту, так же как и мне, неправдоподобной. Впрочем, мне неважно, каков здесь мотив; существенно то, что я с таким отказом охотно соглашаюсь.
Взгляд на фальсификатора как на ученого рецензент называет заблуждением, вызванным тем, что мы мысленно подставляем современного человека на место человека XVIII века, а тот мог быть совсем иным. В ее концепции речь должна идти только о человеке, не причастном ни к какой лингвистической науке.
Соответственно, ниже мы будем рассматривать именно эту версию. Всякое предположение, что сочинитель СПИ в каких-либо вопросах прибегал к лингвистическому анализу, немедленно привело бы нас в сферу гипотезы, которую рецензент отверг. Иначе говоря, все дальнейшее касается только интуитивного имитатора, но никак не лингвиста.
Сформулируем те более частные гипотезы, из которых складывается указанная общая гипотеза (в рецензии они не формулируются прямо, но фактически необходимы для предлагаемых конкретных построений).
Гипотеза 1. Читая древнюю рукопись, одаренный человек, непричастный к лингвистической науке, может научиться имитировать ее язык с такой точностью, что будут правильно воспроизведены не только легко наблюдаемые ее характеристики (как употребление тех или иных слов, орфографические нормы, формы словоизменения и т. п.), но и глубинные характеристики, выявляемые только лингвистическим анализом (закономерности порядка слов, закономерности распределения синонимических или квазисинонимических средств выражения того или иного значения, статистические отношения и т. п.).
Гипотеза 2. Читая несколько древних рукописей, тот же человек может научиться создавать такие тексты, где для одной части лингвистических параметров (таких, как, скажем, орфография, окончания склонения, количество сочинительных союзов) воспроизведены черты первой рукописи, а для другой части параметров – черты второй рукописи.
Уже первая гипотеза, выражаясь языком математики, чрезвычайно сильная. Вторая же еще намного сильнее первой.
Отсутствие документальных подтверждений
§ 3. Для того чтобы версия с неискушенным в науке имитатором оправдалась, нужно, чтобы оказались верными обе указанные гипотезы.
Документальной базы, которая позволила бы прямо ответить на вопрос о том, верна ли гипотеза 1, по-видимому, не существует. Это и понятно: проблему едва ли можно признать актуальной, и где найти объекты для изучения, неясно{81}.
Отдаленным аналогом здесь, вероятно, может служить изучение иностранного языка человеком, переселившимся во взрослом возрасте в чужую страну.