§ 17. Морфологические и синтаксические черты XI–XII вв. облечены в СПИ в «одежду» фонетики и орфографии (в значительной степени также и морфологии) XV–XVI вв.
Так, состояние редуцированных в СПИ – такое, как должно быть в XV–XVI вв. (отнюдь не в XII в.); наряду со старыми написаниями кы, гы, хы широко представлены новые написания ки, ги, хи; отражены различные мелкие фонетические явления позднедревнерусского периода, ср., например, половецкый (с ц), рѣтко (с т), взыдоша (с ы), итти (с тт) и т. п.
В орфографии СПИ широко отражено так называемое второе южнославянское влияние: преобладают написания типа плъкъ, влъкъ, бръзый, пръвый, чрьленъ, встречается ь вместо ъ на конце слова (умь, Велесовь и т. п.), а вместо я после гласной (сiа, вѣщiа, копiа, граахуть и т. п.), имеются такие написания с жд, как вижду, прихождаху. В период с конца XIV по начало XVI века в большинстве рукописей, созданных на Руси, представлена именно эта орфография южнославянского типа.
В морфологии СПИ представлены многочисленные отклонения от норм XII века в сторону более поздней ситуации. Так, имеется довольно много случаев смешения И. мн. муж. и В. мн. муж. (например, И. мн. шеломы, сѣрыи или В. мн. хлъми), в И. В. мн. жен. мягкого склонения господствует уже новое окончание -и (лисици, галици, зори, вежи и др.), в М. ед. мягкого склонения широко представлено новое окончание -ѣ (въ Путивлѣ, въ полѣ, въ гридницѣ и др.), имеются примеры несогласованных причастий (= деепричастий) (звоня, имѣя, побарая), в шеломянемъ уже выступает аналогическое -ян- на месте исконного -ен- и т. д. Все эти явления в изобилии наблюдаются в русских рукописях XV и позднейших веков.
Мы назвали пункты, где в XV–XVI вв. устанавливается уже новая норма. К ним можно добавить также ряд пунктов, где старая норма в это время еще существует (по крайней мере в книжном языке), но начинает все чаще нарушаться. Выше уже говорилось о таких нарушениях в сфере двойственного числа и в сфере энклитик; другим подобным примером может служить такое явление, как двойное ся (§ 11).
К этой категории можно отнести также правила употребления перфекта. Перфект встречается в СПИ чаще, чем было бы естественно для древнего текста, и это одна из причин того, что СПИ воспринимается как текст, близкий к современному. Рассмотрим этот вопрос несколько подробнее.
Перфект встретился в СПИ 24 раза (не считая спорных случаев). В большой группе примеров представлено древнейшее значение перфекта – значение достигнутого состояния: Мъгла поля покрыла(34); На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣтъ покрыла(104); Уже бо, братiе, невеселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла(75); Уже, княже, туга умь полонила(101); Уже соколома крильца припѣшали поганыхъ саблями(102); Дремлетъ въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо; далече залетѣло(40); Олговичи, храбрыи князи, доспѣли на брань(139); И древо с(я) тугою къ земли прѣклонило(199) (также (74)).
Но почти для всех остальных примеров выбор между перфектом и аористом (или перфектом и имперфектом), вообще говоря, открыт.
Здесь прежде всего обращают на себя внимание случаи, когда представлены оба возможных решения. Ср. Уныша (аорист) бо градомъ забралы, а веселiе пониче(92) – Унылы (перфект) голоси, пониче веселiе(148); Немизѣ кровави брезѣ не бологомъ бяхуть (имперфект) посѣяни(158) – Чръна земля подъ копыты костьми была (перфект) посѣяна(67). Никакого семантического оправдания различию времен здесь найти невозможно.
Кроме того, имеются пассажи, где в одном ряду стоят аорист и перфект – и тоже без видимых семантических оснований, например: Въстала (перфект) обида въ силахъ Дажьбожа внука; вступил‹а› (перфект) дѣвою на землю Трояню; въсплескала (перфект) лебедиными крылы на синѣмъ море, у Дону; плещучи убуди (аорист) жирня времена(76).
Узус безразличного употребления двух разных времен (вообще или в каких-то позициях) достаточно обычен для XV и более поздних веков, но не для древности. Он проявляется в бесчисленном количестве случаев, когда в одних списках в некоторой точке текста стоит аорист (или имперфект), а в других перфект, а также в свободном чередовании времен в рамках единого пассажа. При этом, конечно, общая тенденция переписчиков состояла в том, чтобы заменять архаичные прошедшие времена на живую форму, т. е. перфект (хотя в отдельных случаях бывают и примеры обратного).
Вот пример замены аориста на перфект при списывании. В старшем изводе НПЛ под 1333 г. имеется фраза: … инъ молбы не прилъ, а ихъ не послушалъ, а мироу не да (аорист), поѣха (аорист) прочь. В младшем изводе, списанном в XV веке, эта фраза выглядит так:… и онъ молбы не приялъ, а ихъ не послушалъ, а миру не далъ (перфект), и прочь поихалъ (перфект).
Еще пример. В Строевском списке Псковской 3-й летописи, сделанном в XVI в., под 1217 г. имеется запись: и убиша (аорист) двѣ воеводѣ, а третьего руками яша (аорист), а лошадеи отняли (перфект) 7 сот. Первоначально в этой записи явно стоял аорист отняша (в начале XIII в. перфект в таких летописных сообщениях еще не употребляется) – перфект здесь появился при переписке.
Пример несхождений между разными списками можно взять из Задонщины:
Уж(е), брате, возвеяша (аорист) сил(ь)нии вѣтри по морю на усть Дону и Непра, прилѣлѣяшас‹я› (аорист) великиа тучи по морю на Рускую землю, из них выступают (презенс) кровавыя зори (список И-1) –
Уже бо, брате, возвияли (перфект) по морю на устъ Дону и Непра, прилѣяша (аорист) тучи на Рускую землю, из них же выступали (перфект) кровавые зори (список У).
А вот пример из Строевского списка, где взаимозаменимость времен для позднего писца проявляется особенно ярко: месяца генваря 22 ‹…› бысть пожаръ во Псковѣ, загорѣся (аорист) от Федоса от Гоболѣ от мястника, а загорѣлося (перфект) в неделю вечером, и горѣ до обѣда (л. 92 об.).
Из этих примеров понятно, что в СПИ некоторое число «лишних» перфектов могло возникнуть точно таким же путем.
Итак, в рамках версии подлинности СПИ все указанные факты объясняются без всякого затруднения как совершенно обычные эффекты, возникавшие под пером переписчика XV–XVI в. Подобного же рода позднюю фонетическую и орфографическую (отчасти и морфологическую) «одежду» имеют и все другие древние сочинения или переводы, которые дошли до нас только в поздних списках, – например, Русская Правда, «Поучение» Мономаха, «Вопрошание Кириково», «История Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Повесть об Акире Премудром» и т. д.
В рамках версии поддельности первая и простейшая идея, которая приходит в голову при виде представленных в СПИ поздних окончаний склонения и т. п., состоит в том, что это просто черты собственного языка Анонима, т. е. черты языка XVIII века, которым он по незнанию или по невнимательности позволил проникнуть в его сочинение. В самом деле, многие из упомянутых выше поздних форм, например, аки (вместо акы), шеломы (вместо шеломи), въ полѣ (вместо въ поли), звоня (вместо звонячи) вполне соответствуют нормам XVIII века.
Поскольку речь идет о выборе между XVI и XVIII веком, естественно возникают два вопроса:
1) есть ли в СПИ такие поздние формы, которые в XVIII веке существовали, а в XVI отсутствовали?;
2) и есть ли в СПИ такие поздние формы, которые, напротив, в XVI веке существовали, а в XVIII отсутствовали?
Ответы оказываются совершенно определенными. Ответ на первый вопрос – отрицательный: в СПИ не найдено никаких форм, которые принадлежали бы XVIII веку, а в XVI еще не существовали. Например, приведенные выше аки, шеломы, въ полѣ, звоня для XVI века совершенно обычны.
Ответ на второй вопрос – положительный: таковы, например, написания плъкъ (вместо полкъ), сiа (вместо сiя), формы типа гради (вместо грады), живая (вместо живыя) и много других.
Ясно, что примеры типа аки или шеломы для выбора между XVI и XVIII веком не дают ровно ничего, тогда как примеры типа плъкъ или сiа исключают XVIII век, допуская лишь XVI век (или какие-то другие века, которые дали бы тот же эффект).
Таким образом, указанная простейшая идея объяснить появление в СПИ всех этих поздних форм никоим образом не может. В рамках версии поддельности оказывается необходимым признать за Анонимом несравненно более сложные действия, чем простое использование привычных для себя форм. Чтобы получить ту картину, которую мы реально видим в СПИ, Аноним, очевидно, должен был детально изучить совокупность тех орфографических и языковых признаков, которые отличают русские рукописи XV–XVI вв. от рукописей XI–XII вв. И в этом, казалось бы, третьестепенном в масштабах его замысла деле он проявил поистине изумительную дотошность, воспроизводя привычные манеры переписчиков XV–XVI в. и их типовые ошибки во множестве мелких деталей, которые Аноним явно предназначал только для будущих высококвалифицированных филологов (поскольку обычному читателю они ничего не говорят). В данном случае он уже не мог действовать «крупными мазками», как, например, когда он оснащал весь текст формами двойственного числа, или нечленными прилагательными во всех падежах, или многочисленными имперфектами. Здесь он уже должен был знать и уметь применять десятки маленьких частных правил.