Стоит ли говорить, что дома мы это не обсуждали. Отец вел себя так, словно ничего не случилось. В шкафу до сих пор висит мамина одежда, ее вещи на трюмо остались нетронутыми. Будь моя воля, я бы все собрала и сожгла, но папа, казалось, обретал в этих предметах некое меланхоличное умиротворение. Пару раз я наблюдала через щелку в двери, как он сидит перед трюмо и рассеянно трогает ее вещи. Я смотрела на него и чувствовала себя ужасно виноватой, как будто его несчастье – моих рук дело.
Поскольку говорить правду было нельзя, я сказала доктору Бретуэйту, что маму задавил автобус на Оксфорд-стрит. Седьмого маршрута. Я понятия не имела, ходит ли по Оксфорд-стрит автобус седьмого маршрута, но мне казалось, что эта деталь придает достоверности моим словам. Бретуэйт был не похож на человека, который пользуется общественным транспортом.
– Седьмого? – переспросил он.
– Я не уверена, что именно седьмого. Меня там не было. Насколько я знаю, она выскочила на дорогу, не глядя по сторонам, ну и вот.
– Вы как будто не сильно горюете.
– Это было десять лет назад, – сказала я.
– А тогда? – спросил он.
– Что – тогда?
– Тогда горевали?
– Да, наверное. Я не помню.
Бретуэйт долго смотрел на меня. Он наверняка не поверил ни единому моему слову. Да и кто бы поверил?
Потом он резко поднялся на ноги, как марионетка, которую резко дернули за невидимые нити. Я решила, что так он дает мне понять, что сеанс окончен. Я взяла сумку и вышла из кабинета. Бретуэйт не сказал мне ни слова. Он, похоже, ни на секунду не сомневался, что я вернусь на следующей неделе.
В этот раз, выйдя на улицу, я не чувствовала необходимости повторять свое глупое представление, как на прошлой неделе. Я и так сделала более чем достаточно, чтобы убедить Бретуэйта, что у меня плоховато с головой. Однако я все же помедлила, чтобы осмотреть свое творение. Сняла перчатку и провела пальцами по фонарному столбу в том месте, где в прошлый раз обработала его пилкой. Оно было приятно гладким. И тут улица вдруг покачнулась. Поначалу она лишь слегка всколыхнулась, словно по тротуару прошла волна, еле заметная, но все равно ощутимая. Я прижалась ладонью к столбу и чуть шире расставила ноги, чтобы удержать равновесие. Потом крен стал сильнее. Улица качнулась сначала влево, а затем вправо. Мне пришлось обнять столб, обхватив его двумя руками. Я закрыла глаза и прижалась щекой к холодному металлу. Не паникуй, твердила я себе. Сейчас все пройдет. Так и вышло. Волнение улеглось так же быстро, как и началось. Я открыла глаза. Какая-то грузная тетка поперек себя шире сверлила меня неодобрительным взглядом. Видимо, при таких мощных габаритах ей была не страшна никакая качка. Я отпустила фонарный столб и пожелала ей доброго вечера. Она не ответила. Наверное, решила, что я пьяна.
Я пошла в сторону Примроуз-Хилла. Вопреки маминому убеждению, что на улице курят только шлюхи, я достала из сумочки сигареты. Я обожаю курить. Сигаретный дым, он как вуаль. Как завеса тайны. Сам процесс доставляет огромное удовольствие, начиная с того, как вытягиваешь сигарету из пачки, не снимая перчатки. Металлический щелчок зажигалки. Резкий запах бензина. Первая глубокая затяжка и синеватый шлейф выдыхаемого дыма. Вызывающе бесстыдное пятно от помады на фильтре. Дымящаяся сигарета, изящно зажатая между средним и указательным пальцем. Мне нравится наблюдать за курящими женщинами. Женщина с сигаретой не одинока; она сама по себе. Она чувственная, искушенная, интересная. Мужчины не умеют красиво курить. Курение для мужчин – чисто практическое занятие, как посещение уборной или ожидание автобуса на остановке. Это не самоценное действо, а всегда приложение к чему-то еще. Я ни разу не видела Тома (или как его звали) курящим. Почему-то мне кажется, что если он курит, то должен курить либо тонкие русские папиросы, либо трубку, как это принято в определенных кругах молодых мужчин, полагающих себя прогрессивными интеллектуалами. Впрочем, Тому не нужна никакая претенциозность. Как он там говорил? Счастливая случайность. Подарок судьбы. Он произнес эти слова так естественно, словно они вертелись на кончике языка, дожидаясь лишь подходящего случая. Договорив до конца, он посмотрел мне прямо в глаза. У меня в голове словно сработал звоночек. Точно ли наша встреча была случайной? Или он дождался меня специально, заранее вооружавшись сладкозвучными, обольстительными словами? Какая женщина устоит перед дарами судьбы?
На углу стояла телефонная будка. Я позвонила домой, предупредила, что не приду к ужину. Как обычно, трубку взяла миссис Ллевелин. У нас дома два телефона, один – в папином кабинете, второй – в прихожей. Но где бы ни находилась миссис Ллевелин, она всегда умудряется взять трубку сразу после второго звонка. Я попросила ее передать папе, что не успеваю на ужин, пусть он не ждет и садится за стол без меня. Конечно, эта информация была более актуальной для самой миссис Ллевелин, поскольку именно она готовит еду и накрывает на стол, но я получала какое-то детское, злорадное удовольствие от того, что обращалась с ней, как с бессловесной мебелью. Она, наверное, обижалась, но меня это нисколечко не волновало. Меня больше тревожило, что вечером мне придется объяснять папе, почему я так поздно пришла домой. Я прямо представляла, как он говорит: «Прекрасно, милая, просто прекрасно», – словно я годовалая малышка, успешно сходившая на горшок. Он наверняка примется аккуратно расспрашивать, «как все прошло». Папа вечно интересуется, не познакомилась ли я с «приятным молодым человеком», и меня задевает его отношение. Ему как будто не терпится сбыть меня с рук.
Только когда я повесила трубку на место и стерла с нее свои отпечатки пальцев, мне вдруг подумалось: а как «это самое» происходило бы с Томом? Время еще оставалось, и я решила пройтись вокруг парка. Я приняла приглашение Тома, не задумавшись о последствиях. А теперь мне представлялись всякие ужасы. Слева тянулись густые кусты, и мне рисовалось в воображении, как Том тащит меня туда и пытается раздвинуть мне ноги. Такому красавчику, безусловно, уже не раз доводилось раздвигать женщинам ноги, а некоторые особенно разбитные девицы наверняка раздвигали их сами. Я думала о бедняжке Констанции Чаттерли, унижающейся перед Меллорсом. Я так не смогу, потому что всему есть предел. Девочки в школе частенько вели оживленные разговоры о пенисе, в основном о его идеальных размерах. Мне не всегда удавалось избежать этих дискуссий, а потом еще выбросить из головы порожденные ими картины. Мне самой искренне непонятно, как женщина может хотеть, чтобы в ее сокровенное местечко вторгался грубый мужской член, независимо от размера. Мне кажется, этот этап полового акта существует исключительно для удовольствия мужчины, а затем уже женщина сама доводит себя до вершин наслаждения.
Но об этом я побеспокоюсь потом, если что-то такое возникнет. Ведь сначала еще предстоит разговор, и еще неизвестно, что хуже. Как я уже говорила, я совсем не умею вести светские беседы. Иногда, бывая в общественных местах, я стараюсь подслушивать разговоры других людей и хоть чему-нибудь научиться. Потом, запершись у себя в комнате, я повторяю подслушанные фразы, как ребенок, упорно играющий гаммы, но в голове все равно ничего не откладывается. Я виню в этом маму. Она постоянно твердила, что «пустой горшок гремит громче полного», и я подспудно усвоила этот урок. О разговорчивых людях мама всегда отзывалась презрительно, называла их словоблудами, что для моих юных ушей звучало как верх неприличия.
Завершив обход парка по кругу, я уже очень жалела, что приняла приглашение Тома. Я дошла до скамейки, на которой летала над городом на прошлой неделе. Как бы пристально я на нее ни смотрела, я не видела ничего, кроме обычной парковой скамейки. Она явно не собиралась взмывать в поднебесье или скрываться в кустах. Это был самый обыкновенный неодушевленный предмет. Ребекка высмеяла меня за глупые мысли. «Это просто скамейка, дурында», – насмехалась она. Я с ней согласилась. Да, я дурында. Я давно поняла, что, если кто-то тебя обзывает, надо с ним согласиться, и он, скорее всего, сразу отстанет. Мы с ней уселись на скамейку. Ребекка сказала, что с Томом она разберется сама. Ведь он пригласил на свидание не меня, а ее. Мне нужно просто сидеть и помалкивать, чтобы ничего не испортить. Я серьезно кивнула. Если кто-то в ближайшее время раздвинет ноги, это будет Ребекка, не я.
Асфальт на дорожке блестел, как разлитые чернила. Я представляла, как шагну в эту черную реку, провалюсь с головой, и от меня не останется и следа. Подошел человек с черной собакой на поводке, остановился прямо перед нами. Собака задрала заднюю лапу у кованой ножки скамейки, к моим ногам потекла тонкая струйка мочи.
– Ну что, нам уже лучше? – спросил человек.
Ребекка ответила ему такими словами, которые я постыдилась бы произнести вслух. Человек покачал головой и пошел прочь, что-то бормоча себе под нос.
Когда я подошла к «Пембриджскому замку», на часах было без двадцати семь. Том не уточнил, где мы встретимся – снаружи или внутри, – но, поскольку я нарочно опоздала на десять минут, а он не ждал меня у входа в паб, я рассудила, что он ждет внутри. Мне уже доводилось бывать в питейных заведениях, но только при тихих сельских гостиницах в Девоне или Хартфордшире. Лондонский паб представлялся мне этакой картиной Иеронима Босха, где толпятся проститутки, портовые грузчики, запойные пьяницы и лица нетрадиционной сексуальной ориентации, все пьяные в дым и занятые всяческими непотребствами. Но независимая современная женщина вроде Ребекки Смитт совершенно спокойно заходит в такие места. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и толкнула дверь.
Внутри горел неожиданно яркий свет. Мебель и панели на стенах были сделаны из темного дерева. За столиком справа от двери сидел мужчина в кепке. Перед ним стояла пинта пива и лежала раскрытая газета. Еще двое мужчин – в костюмах в тонкую полоску – стояли у барной стойки, пили виски и увлеченно о чем-то беседовали вполголоса. Трое парней в рабочих спецовках сгрудились у какой-то колонны в глубине зала, каждый держал в грязной лапище кружку с пивом. Тома не было видно ниг