де. Бармен за стойкой читал газету. Когда я вошла, никто не обратил на меня внимания. Еще не поздно было отступить и подождать Тома снаружи. Но я забыла придержать дверь, она громко захлопнулась у меня за спиной, и бармен все-таки посмотрел в мою сторону. У него на лице не отразилось никаких эмоций, как будто в его заведение постоянно заходят женщины без спутников мужского пола и ничего необычного в этом нет. Почему-то невозмутимость бармена меня успокоила, как и его белая рубашка, чистая и безупречно отглаженная, – по крайней мере, такой она показалась мне издали. Чувствуя на себе его взгляд, я посмотрела на часы и уселась на банкетку, идущую вдоль стены сбоку от барной стойки. Я поставила сумку на пол и, желая создать впечатление расслабленного спокойствия, неторопливо сняла перчатки. Теперь мне было слышно, о чем говорили мужчины у стойки. О покупке какой-то недвижимости в этом районе. У того, который пониже ростом, было румяное, круглое лицо. На его выпирающем животе поблескивала золотая цепочка карманных часов. Я сидела почти напротив, и он легонько кивнул в мою сторону. Его собеседник оглянулся через плечо, посмотрел на меня и вскинул брови, словно давая понять, что одобряет увиденное. Он повернулся обратно к приятелю и что-то сказал. Я не расслышала, что именно. У меня по спине пробежал холодок. Возможно, они решили, что я высматриваю клиентов, и то, что я сняла перчатки, тут считалось прозрачным намеком на грядущий стриптиз. Выждав пару минут, бармен театрально надул щеки, поднял крышку стойки и подошел к моему столику.
– Что будем пить, мисс? – спросил он. В его голосе не было ни дружелюбия, ни враждебности.
Я сказала, что жду приятеля.
Он ответил, что это питейное заведение, а не зал ожидания.
– Да, конечно, – кивнула я и заказала джин-физ. Как я понимаю, именно этот коктейль пьют в Париже.
Бармен хохотнул и спросил, сойдет ли обычный джин-тоник. Я сказала, что да, вполне. Мужчины у барной стойки с интересом следили за нашей беседой. Когда бармен вернулся на место, румяный толстяк принялся подтрунивать над его неумением смешать джин-физ.
– В Англии запрещено подавать джин-физ, – отозвался бармен. – Согласно закону о лицензированных помещениях от одна тысяча девятьсот второго года. Статья девятнадцать, параграф второй.
– А подлить жаждущим виски тоже запрещено? – спросил толстяк, приподняв свой опустевший бокал.
Все это произносилось в преувеличенно комических тонах, словно они исполняли номер в мюзик-холле. Бармен подлил виски мужчинам у стойки, потом смешал мне джин-тоник и с демонстративно торжественным видом принес мне бокал на подносе.
– С вас два шиллинга и шесть пенсов, Леди Муть, – объявил он. Как я полагаю, он давал мне понять, что я удостоилась особенного отношения, но при этом он не собирался особенно это демонстрировать. Когда тебе дают прозвище, пусть и такое нелестное, это значит, что тебя приняли в компанию. Раньше мне никогда не давали прозвищ, и я была очень довольна собой. Я дала бармену три шиллинга и сказала, что сдачи не надо.
– Вот спасибо, – ответил он. – Если так и дальше пойдет, я, глядишь, и сподоблюсь вам на джин-физ.
У меня потеплело на сердце. Мне представилось будущее, в котором я стану завсегдатаем «Пембриджского замка», всем известной как Леди Муть. Бармен будет смешивать мне джин-физ, и этот коктейль вскоре переименуют в «Леди Муть», сначала только в «Пембриджском замке», а потом по всему Лондону. Меня пригласят вести колонку в «Женском журнале», назовут ее «Леди Муть пишет», и я буду щедро делиться с читательницами мудрыми мыслями о хороших манерах, искусстве и моде. Меня завалят приглашениями на театральные постановки и кинопремьеры, я буду обедать с Лоуренсом Оливье [9], и по городу пройдет слух, что у нас с ним une liaison [10].
Я наблюдала, как в моем бокале поднимаются и лопаются пузырьки тоника. Если бы рядом была Вероника, она объяснила бы этот процесс с точки зрения физики. Заметив, что бармен за мной наблюдает, я осторожно отпила глоточек. Сначала почувствовала только тоник, пузырьки – как мурашки на языке. Потом появился острый, едкий привкус, как у переваренной брюссельской капусты, и уже при глотке горло обожгло огнем. Ощущение было весьма неприятное, и я даже закашлялась. И все-таки я гордилась собой: вот она я, сижу в лондонском пабе и пью джин-тоник без всяких катастрофических последствий (пока что).
Постепенно паб заполнялся народом. Бармен налил еще пива троим работягам, чей акцент выдавал в них валлийцев. Пока они ждали у стойки, один из них, самый крупный, бесстыдно таращился на меня. Это был настоящий великан, больше шести футов ростом, широкоплечий, с большим животом, нависавшим над ремнем брюк. Он смотрел на меня, опустив голову на грудь и приоткрыв рот, как сенбернар. Я отвернулась. Каждый раз, когда открывалась дверь, я мысленно проклинала Тома, ведь именно по его милости я оказалась в компании таких неотесанных грубиянов. Уже было ясно, что рано или поздно кто-то из них совершенно точно попытается ко мне «подкатиться». Однако куда унизительнее будет, если даже в отсутствие других женщин, никто из них не попытается отвесить мне какой-нибудь сальный комплимент.
Работая секретаршей в агентстве у мистера Браунли, я кое-что о себе поняла: со мной не флиртуют, потому что я недостаточно страшненькая и недостаточно красивая. Мужчины заигрывают с дурнушками, потому что жалеют их, бедненьких, и еще потому, что доподлинно знают: дурнушкам хватит ума не принимать их комплименты всерьез. Некрасивые девушки знают, что они некрасивые, и не питают никаких иллюзий на собственный счет. А с красотками мужчины флиртуют, чтобы испытать свою храбрость. Они не ждут ничего, кроме вежливого – и хорошо, если вежливого, – отказа. Но зато годы спустя, когда они обзаведутся семьей: средненькой, ничем не примечательной женой, средненькими, ничем не примечательными детишками, – они смогут утешиться мыслью, что в свое время хотя бы попытались. Лучше попробовать и обломиться, чем жалеть, что вообще не попробовал. Но как некрасивые девушки знают, что они некрасивые, так и красавицы знают, что они красотки. У дурнушек нет выбора, кроме как хватать первого парня, чьи ухаживания делаются не в шутку, но и у красавиц есть свои проблемы. Например, избалованная красотка, предполагающая, что поток женихов никогда не иссякнет, будет привычно отказывать всем соискателям, а потом вдруг окажется, что ей уже тридцать, ее красота подувяла, и у нее есть все шансы остаться разочарованной, озлобленной на весь мир старой девой. У мужчин таких проблем нет. Как красивые девушки знают, что они красотки, так и красивые парни знают, что они красавцы. Зато страшненькие мужчины, кажется, не понимают, что они уроды. Я не раз наблюдала, как настоящие квазимодо заигрывают с ослепительно красивыми девушками, даже не осознавая, что тем самым нарушают естественный порядок вещей. Это было бы смешно, если бы не тот факт, что мы, женщины, сами их поощряем. Я видела много красивых девушек под ручку с невообразимо уродливыми гомункулами. И ни разу не видела, чтобы было наоборот. Тому есть объяснение: над всякой красавицей довлеет проклятие. Ее априори считают глупенькой. Предполагается, что для привлечения кавалеров ей не нужно делать вообще ничего, кроме как быть красивой. Но мой опыт подсказывает, что между умом и красотой нет никакой корреляции. Я встречала красавиц, способных блистательно поддержать любую интеллектуальную беседу, и дурнушек, тупых как бревно. Красавица под ручку с гомункулом декларирует миру, что она не только красива, но еще и умна. И мир глядит в восхищении на них обоих: на нее и на него. Хотя лично мне представляется верхом глупости выбирать себе в спутники уродца, когда есть возможность выбрать красавца. С другой стороны, наблюдая красавца под ручку с уродиной, мы глядим на него с жалостью. А на нее – с возмущением и злостью, мол, хватило же наглости захапать то, чего она недостойна по всем параметрам.
Но я сама не красавица и не дурнушка. Я совершенно обычная, что называется, средняя. С такими, как я, заигрывать неинтересно. Это не будет ни уничижительной шуткой, ни дерзновенным полетом Икара к солнцу. К тому же, флиртуя с совершенно обычными девушками, мужчина сильно рискует: ведь мы, вероятно – и даже скорее всего, – воспримем ухаживание всерьез. А там не успеешь и глазом моргнуть, как случится нежданная беременность, и пора будет спешно устраивать свадьбу.
Вот почему поведение Тома по отношению ко мне представлялось загадочным. Стоит ли говорить, что я уже миллион раз прокрутила в голове наши прошлые разговоры, и вывод напрашивался сам собой: Том и вправду заигрывал. Его настойчивое предложение меня проводить еще можно было бы, хоть и с натяжкой, принять за обычную вежливость. Но когда он сказал, что обещает ко мне не приставать, тут уже был намек. Если он сделал подобное заявление, значит, какие-то мысли о том, чтобы пристать, у него все-таки были. Он мог бы вообще ничего не говорить – мало ли что придет в голову! – но он все-таки высказался, хитроумно прикрывшись якобы искренним уверением, что у него даже в мыслях такого нет. Разумеется, это было сказано как бы в шутку. Шутка – отличный инструмент для флирта, если применяется обоюдно. Но у меня нет чувства юмора. Я не умею с ходу придумывать остроумные реплики для поддержания шутливой беседы, и у меня есть дурацкая склонность принимать шутки за чистую монету. Если бы я хоть немного практиковалась в искусстве флирта, я бы ответила – разумеется, этак игриво, – что была бы только рада, если бы ко мне пристал такой видный мужчина. Мы бы весело рассмеялись, давая понять, что оба шутим, но при этом сразу стало бы ясно, что мы заключили некий негласный договор.
Кажется, я поняла, почему Том со мной флиртовал. Он, безусловно, красивый мужчина (чем больше я о нем думаю, тем красивее он становится), а я самая обыкновенная девушка. Но дело вот в чем: Том заигрывал не со мной. Он заигрывал с Ребеккой, а Ребекку уж точно не назовешь обыкновенной девушкой. Ребекка из породы красавиц. Она привыкла, что с ней постоянно флиртуют. И, разумеется, никто и не ждет, что она воспримет ухаживания всерьез.