Я уронила тетрадку обратно в ящик и медленно обернулась. На пороге стоял Бретуэйт и разминал руки, как душитель, готовящийся совершить свое черное дело. Его лицо оставалось бесстрастным. Я чуть попятилась, открытый ящик врезался мне в спину. Бретуэйт медленно прошел через комнату, встал почти вплотную ко мне и оперся на картотечный шкафчик, так что я оказалась запертой в кольце его рук.
– И что вы тут делали? – спросил он очень тихо.
– Ничего, – жалобно пискнула я. От этого писка скривилась бы даже мышь.
– Из ничего не выйдет ничего. Так объяснись [23], – произнес он сердитым, отрывистым голосом. Его губы оказались на уровне моего лба. У него изо рта пахло спиртным.
– Мне было любопытно, какая у вас система каталогизации, – сказала я. – В агентстве у мистера Браунли я храню документы и в алфавитном, и в хронологическом порядке, но я вижу, что вы… – Я умолкла на полуслове, запоздало сообразив, что несу полный бред.
– Опомнись и исправь ответ, чтоб после не жалеть об этом[24], – сказал Бретуэйт. Он дышал хрипло и тяжело. Потом взял меня под подбородок левой рукой и запрокинул мне голову, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Он медленно облизнул свои пухлые губы. Нежно положил пальцы на мое беззащитное горло. У меня внутри все оборвалось.
– Так что же?
Я судорожно сглотнула. Его рука, лежащая на моей шее, источала тепло, и при других обстоятельствах это было бы даже приятно.
– Мне было любопытно, что вы пишете обо мне, – сказала я.
Он убрал руку с моего горла и почесал подбородок в присущей ему мерзкой манере. Его правая рука легла мне на плечо, как тяжелый шмат мяса.
– Но вы же знаете, что сделало любопытство?
– Сгубило кошку, – послушно ответила я.
– И мы не хотим, чтобы с вами произошло что-то подобное?
– Нет, не хотим.
Он отпустил мое плечо и сделал полшага назад. Я поспешила занять свое место на диванчике у окна.
– Извините, – сказала я, покаянно опустив голову. – Я знаю, что нельзя рыться без спросу в чужих шкафах.
Бретуэйт стоял, прислонившись к картотечному шкафчику. Я заметила, что у него расстегнута ширинка (он был в тех же самых бесформенных вельветовых брюках, что и на прошлой неделе), но сейчас было явно не самое подходящее время, чтобы делать ему замечание. Я напомнила себе, что я – вовсе не я, а Ребекка Смитт, и попыталась успокоиться. Я потянулась за сумочкой, чтобы взять сигареты, но моя сумка осталась у шкафчика. Еще никогда я жизни я не ощущала такой острой потребности в никотине.
– И что же, по вашему мнению, я мог о вас написать? – спросил Бретуэйт.
– Я не знаю. Поэтому я и хотела взглянуть.
– Я и так вам скажу. Ничего.
– Ничего? – повторила я эхом.
– Ни единого слова. – Кажется, он был ужасно доволен собой. – И я скажу почему. Потому что писать совершенно не о чем. Я еще не встречал таких пустых, лживых людей. Я уже начинаю думать, что вы не та, за кого пытаетесь себя выдать.
– Я сама часто об этом думаю, – отозвалась Ребекка, довольно ловко, как мне показалось. (Она гораздо умнее меня; иногда у меня возникает мысль, что, может быть, стоит полностью передать ей бразды правления.)
– Вы стараетесь показаться опытной и искушенной, но все это – сплошное притворство. Вы пытаетесь расспрашивать Дейзи у меня за спиной. А теперь мисс Кеплер говорит, что на прошлой неделе вы подкараулили ее в парке. Кажется, против меня объединяется целая армия женщин.
– Подкараулила? – растерянно переспросила я.
Мне стало обидно, что мисс Кеплер так отозвалась о нашей встрече.
Бретуэйт оторвался от картотечного шкафчика, подтащил стул к диванчику и уселся на него верхом, прямо напротив меня. Его расстегнутая ширинка зияла, как раззявленный рот ошарашенного подростка. Я поднялась и забрала свою сумку. Закурив сигарету, я почувствовала, что ко мне возвращается присутствие духа. Ничто не раздражает сильнее, чем неутоленное желание, вот почему я стараюсь по мере возможности ничего не хотеть. Когда у тебя есть желания, ты живешь в состоянии вечной жажды. Сюда не относится пристрастие к курению. Курение можно держать под контролем: терпеть, сколько возможно, позволяя желанию медленно нарастать, а потом устроить себе разрядку одной затяжкой.
– Уж не знаю, что там у вас было, – продолжал Бретуэйт. – Но если принять во внимание ваше притворство, и попытки втереться в доверие к Дейзи, и то, что вы роетесь в моих бумагах… Вы наверняка замышляете что-то против меня.
– Я ничего не замышляю.
Он вдруг рассмеялся.
– Вы журналистка?
– Журналистка? Боже правый, конечно, нет!
Меня действительно обескуражило это предположение.
– Вы не первая, кто пытается что-то вынюхать, – сказал он.
– Уверяю вас, я никакая не журналистка.
– Тогда кто же вы, мисс Смитт?
– Я никто и ничто. Просто Ребекка, – ответила я.
Он молчал. Я почувствовала себя чуть смелее и добавила:
– И я вовсе не подкарауливала мисс Кеплер. Мы случайно встретились в парке.
– Она сказала, вы за ней следили.
– После сеанса мне надо было пройтись и проветрить голову. Откуда мне было знать, что она тоже гуляет в парке?
Бретуэйт поджал губы. Кажется, мой аргумент показался ему убедительным.
– Но вы с ней говорили?
– Да, говорили. Я ее видела в приемной и знала в лицо. Было бы невежливо не поздороваться.
– То есть вы поздоровались и ничего больше? – Он принялся растирать пальцами виски.
У меня было чувство, что меня подвергают допросу. Так я ему и сказала.
– У мисс Кеплер, скажем так, слишком буйная фантазия, – сказал он.
– Да, похоже на то.
– Я бы вам не советовал с ней связываться.
– Я не собиралась с ней связываться.
– Так о чем вы говорили?
Я пожала плечами.
– Да почти ни о чем. О погоде.
– А еще?
– Естественно, упоминалось и ваше имя.
– И что она обо мне говорила?
– Если я вам скажу, у вас появятся всякие мысли. А вам и так есть о чем размышлять.
Он озадаченно посмотрел на меня. Несмотря на мои скудные знания о мужчинах, я все-таки знаю, что все они падки на лесть. Им надо тешить свое эго. Когда муж приходит с работы домой, жене всегда нужно ему говорить, что он у нее самый умный и самый красивый. Это наш женский долг, и те, кто им пренебрегает, так и сидят в старых девах, как я.
– Если хотите знать, она сказала, что вы гений, – произнесла я таким тоном, что сразу было понятно: сама я не согласна с таким заявлением.
Бретуэйт не сумел скрыть довольную улыбку.
– Как вы сами заметили, – добавила я, – у нее слишком буйная фантазия.
– Даже в самых тяжелых психопатических случаях у пациентов бывают моменты просветления, – сказал он. – И больше вы ни о чем не говорили?
– Кстати, да. Говорили.
Он вопросительно посмотрел на меня.
– О самоубийстве, – сказала я.
Он повторил это слово почти одобрительным тоном.
– И как вы пришли к такой сложной теме? Когда в парке случайно встречаются две молодые женщины, они обычно не говорят о подобных вещах.
– Возможно, мы находились под вашим влиянием, – сказала я.
Он промолчал.
Я поднесла сигарету к губам, глубоко затянулась и медленно выдохнула дым. Я впервые почувствовала, что мне удалось пробудить в нем интерес.
– И уж если мы заговорили об этом сейчас, – сказала я, – я должна вам признаться, что в последнее время меня все чаще и чаще посещают мысли о суициде.
Мне самой очень понравилась эта фраза, но Бретуэйт, кажется, не впечатлился ни элегантностью формулировки, ни смыслом сказанного.
– Если вы все-таки соберетесь покончить с собой, – сказал он, – не забудьте заранее сообщить Дейзи об отмене приема.
Как я поняла, он шутил. Но я все равно хмуро уставилась на свои руки, всем своим видом изображая обиду.
– Вы смеетесь и не принимаете меня всерьез, – очень тихо произнесла я.
– Ни в коем случае, – ответил он. – Уверяю вас, ничто не бесит меня сильнее, чем сорванный прием. – Он расправил плечи и сделал серьезное лицо. Уперся локтями в колени и сложил руки домиком, прижав кончики указательных пальцев к бороздке над верхней губой. Он спросил, как давно у меня появились такие мысли. Я настороженно подняла глаза, все еще не уверенная, что он надо мной не смеется.
– Уже несколько месяцев, – сказала я. – Может быть, дольше. Иногда я стою на берегу Темзы и размышляю, почему бы мне просто не броситься в воду.
– И что вам мешает?
– В каком смысле?
– Что вам мешает? – повторил Бретуэйт. – У многих людей время от времени появляются мысли о самоубийстве. Видит бог, у меня тоже. Но в подавляющем большинстве люди все-таки не кончают с собой. Что-то их останавливает. Вот я и спрашиваю, что останавливает вас?
Я посмотрела на него.
– Наверное, я еще не продумала все хорошенько.
– То есть вы продолжаете жизнь исключительно из-за отсутствия четкого плана?
– Нет, дело не в этом. Просто мне кажется, что я могу пожалеть о сделанном. Что если я брошусь в реку, то могу передумать уже в воде, но тогда будет поздно.
– Значит, это ваш выбранный метод? Утопиться в реке. Кстати, метод не самый надежный. Вдруг как раз в это время мимо пройдет молодой человек, который геройски нырнет вас спасать. Или у вас у самой сработает инстинкт выживания, и вы доплывете до берега.
– Я не умею плавать, – раздраженно ответила я.
(Сама мысль о том, чтобы погрузиться в большую массу воды, всегда казалась мне совершенно противоестественной.)
– Тем не менее, – продолжал он, – не для вас газовая духовка и горсть таблеток. Не для вас петля или пуля. Хотя пускать пулю в висок – это, конечно, мужские игры. Да и повеситься надо умеючи. Даже если все сделаешь правильно, зрелище все равно неприятное. Если неправильно, то лишь зря изгадишь ковер. В любом случае не самый эстетичный способ уйти.