— Вы хотите уговорить ее, чтобы она... — изумленно спросил лейтенант. — Довериться ей?
Майор оборвал досадливо:
— Да нет же, конечно. Кому это может в голову притти! Товарищ капитан, дайте-ка мне, кто здесь из радистов в танковом подразделении, авиации или полку связи особенно хорошо знает немецкий. В танковом Колдунов, помнится, есть. Инженер, из Москвы: очень хорошо знает.
7
Шукур Сопар-Оглы работал над сборкой рации. Он пел фальцетом туркменскую песню, и помогавший ему в сборке красноармеец-радист с усмешкой качал головой. Забавно, в самом деле: богатырь, косая сажень в плечах, а голосок тоненький-тоненький.
— Ты чего так... выводишь?
Шукур ответил, усмехаясь тоже:
— Это девушки песня, понимаешь? Вот я и пою девичьим голосом: как будто девушка мне поет.
Дверь избы открылась. Вошел приземистый, крепкий человек в форме танкиста. Орден Красной Звезды на груди. Шукур поднял приветственно руку.
— Хейль, геноссе Колдунофф.
— В точку, — засмеялся вошедший. — Я к тебе как раз по этому самому «хейлю». В штаб затребовали для особо ответственного поручения радиста, первоклассно знающего немецкий. Послали меня, но я хоть знаю язык лучше Гитлера, конечно, — у него в ста сорока тысячах слов его книги сто сорок тысяч ошибок против самого духа языка, Фейхтвангер не поленился подсчитать, — а все-таки не уверен, не будешь ли ты посильнее меня. Я майору так и сказал. Приказано тебя доставить: посоревнуемся — кому достанется честь.
Шукур оскалил белые, крупные зубы.
— Спасибо. Правильный ты, Колдунов. Какое поручение? В тыл к немцам? О-гэ! Тогда я с тобой, хоть ты и замечательный товарищ, — до последнего резаться буду. Совесть у меня спокойна: в тылу у них я за чистого немца сойду.
— Сказанул, — совсем расхохотался Колдунов. — Ты что, не знаешь, кого фашисты за племенного немца признают: белокурую бестию, притом — длинноголовую. А ты, как жук, черный, и голова круглая, как арбуз. Нет, брат. Если по языку ты меня не одолеешь, место за мной.
Майор, щурясь и с видимым удовольствием оглядывая Колдунова и Шукура, выслушал доклад капитана.
— Вровень, вы говорите? А по выговору? А ну-ка... из Гейне что-нибудь, позвонче.
Шукур, покосившись с усмешкой на Колдунова, начал:
Ein neues Lied, ein besseres Lied,
O Freundo, will ich euch dichten:
Wir wollen hier auf Erden schon
Das Himmelreich errichten...
Колдунов перебил:
Wir wollen auf Erden glücklich sein,
Und wollen nicht mehr darben;
Verschlemmen soll nicht der faule Bauch,
Was fleissige Hände erwarben.
Майор знаком остановил Колдунова.
— Как это немцы терпят, что Геббельсы и Гитлеры им эдакий язык поганят. С выговором у вас тоже, надо сказать, вровень. Придется по голосу выбирать.
Капитан широко раскрыл глаза: этого он никак не ждал.
— По голосу?
Майор усмехнулся.
— Ну да. Поскольку радисту придется говорить за Клару Менгден.
Капитан просиял. Он понял.
— Вы хотите...
— Именно, — кивнул майор. — Это единственный субъект из экипажа, о котором мы имеем достаточно данных, на случай вопросов. План таков. Бомбардировщик, возвращаясь из рейса, совершил вынужденную посадку — ну, скажем, сдал правый мотор — в безлюдной местности, на лесной поляне. Пока пилот и штурман спешно исправляют мотор, Клара Менгден, радист, связывается со штабом, запрашивает, куда приземляться: данные разведки и фотоснимки должны, как нам известно, доставляться на главную базу. В такой обстановке, когда каждая минута на счету, задерживаться нельзя — разговор поэтому стремительный. Особую проверку развести не успеют. Возьмем на голос...
Капитан и радисты переглянулись, и Колдунов сказал несколько неуверенно:
— Ключом надежней, товарищ майор. Немецкий код у нас есть.
Майор отрицательно покачал головой.
— С шифровкой как бы не запутаться на таком темпе. А кроме того, в микрофон, голосом, — убедительнее. Не только слова — человека слышишь: великое дело — человеческий голос. А здесь главное, чтоб ни на секунду сомнение не явилось. Но голос, конечно, должен быть соответственный.
Колдунов крякнул и отвел глаза. Он проговорил, сдерживая голос, но все же густым басом:
— У меня, безусловно, не лирическое сопрано, но, я полагаю, приблизительно такой голос может быть и у девушки. Тем более, что она — фашистка. И притом еще — пулеметчица.
Текинец засмеялся.
— Нет, товарищ Колдунов: такую девушку никто замуж не возьмет. Даже ариец. С твоим голосом Ивана Сусанина петь, а не Гретхен. Придется тебе мне уступить.
Он начал обычным своим «мужским» тоном, но с каждым словом голос становился все тоньше и тоньше. Командиры усмехнулись.
— Как восьмиклассница, честное слово. А не сорветесь?
— Никак, товарищ майор. У нас в Туркмении — пение такое, — пояснил туркмен и показал на горло. — Когда поешь — голосом надо делать буль-буль. Я совсем за девушку могу петь.
И он запел негромко:
Черный зреет виноград.
Ночью ты придешь ли в сад?
Роза белая весны,
Сладок мне твой аромат.
В горле, действительно, «буль-буль». Майор кивнул.
— По конкурсу задание за вами. Вы что, как будто не совсем довольны?
Радисты переглянулись.
— Мы, собственно, думали, что надо будет немцам в тыл пробраться. Поэтому, так сказать, некоторое разочарование.
Майор поморщился.
— Говоря откровенно, я вас считал серьезнее, товарищи. Задание вы освоили, товарищ Сопар-Оглы? Связаться с немецким штабом и от имени экипажа бомбардировщика спросить место посадки: им было обещано сообщить на обратном рейсе. Волна 110.
— А позывные штаба и бомбардировщика? — спросил текинец.
— Это вам самому придется узнать, — хладнокровно ответил майор. — У пленной радистки. Я ей не ставил этого вопроса, чтобы не сорвать дела: машинка у этого автомата поставлена была на «не знаю». Капитан распорядится, чтобы вас пропустили к пленной. Кстати, и к голосу прислушаетесь. Но быстро, товарищ Шукур: наши должны поспеть на фашистскую базу к вечернему слету.
8
Шукур, шагая за лейтенантом, никак не мог собрать мыслей, как выполнить задачу. Тем более — быстро. Он много читал разных романов и повестей, много слышал рассказов, но ничего не мог вспомнить подходящего. А выдумать самому... Для этого писателем надо быть или, по крайней мере, базарным рассказчиком где-нибудь в Мерве, Теджене или Геок-Тепе, а не радистом, студентом, будущим инженером. Когда он вошел в избу, куда отвели Менгден, он совсем не знал еще, что и как говорить с нею. Он сменил часового и стал молча у двери, наблюдая за девушкой.
Она сидела на табурете, опустив голову на ладони рук, локтями опертых в колени, неподвижная, застывшая. И лицо — застылое. На лбу поперек — морщинка, врезанная шлемом.
Шукур спросил тихо, на чистом немецком языке:
— О чем вы думаете?
Она подняла голову, рывком.
— Вы говорите по-немецки?
Разгоревшиеся глаза быстро оглядели его.
— Вы не русский... Но и не немец, хотя вы говорите совсем чисто. Почему вы знаете наш язык?
— У вашего народа были великие писатели и ученые, а техника у вас и сейчас высокая, — проговорил, напряженно думая, Шукур. — Перевод никогда не передает подлинника точно, а я привык точно знать то, что мне хочется знать. И еще в школе я очень полюбил Гейне. А вы его любите?
— Гейне? — пробормотала девушка. — Я что-то слышала... Или это другой? Гёте, это не то же самое?
Она покраснела и отвела глаза.
— Впрочем... зачем это нужно... Кто вы?
— Студент. Кончим войну, доучусь, буду инженером.
— Нет. Я хотела спросить: национальность.
— Раса? — усмехнулся Шукур. — Туркмен. Вы знаете, где Туркмения?
Она покачала головой.
Шукур улыбнулся невольно.
— Туркмения — это в Средней Азии. Она граничит с Ираном. Или, где Иран, вы тоже не знаете?
— Азия? Вы из колонии, значит? — Она поднялась с табурета, подошла близко, в упор. — Мусульманин? Русские угнетают вас? Вы с нами поэтому? Да, да, нам говорили: в русских колониях нас, немцев, ждут.
Шукур вспыхнул.
— У нас в СССР нет колоний. У нас не может быть колоний... И если кто ждет немцев у нас, так только пули! Туркмены так же свободны, как и русские. У них одни права, и когда решаются величайшие дела, от которых зависит судьба не только всех двухсот народов, которые у нас в Союзе, но всего мира, туркмен сидит рядом с русским, как брат. И решает с ним вместе, одним голосом. И все двести народов так. Это называется Сталинская национальная политика. Мы все помогаем друг другу, каждый народ, и кто всех сильнее, тот больше всех помогает. Это называется Сталинская Конституция. И за нее все двести народов прольют кровь до последней капли.
Она медленно повернулась, отошла и села на прежнее место. Шукур закусил губу. Она теперь будет молчать, она теперь ничего не скажет. Надо было хитро как-нибудь.
Она опять оперла лицо на руки. И глаза опять застыли попрежнему. Он сказал, волнуясь, что время уходит и уходит надежда; сказал резко и громко, во весь голос:
— Вытряхните все, чем вам заморочили голову фашистские молодчики. Старой фашистской Германии вы уже не увидите. Когда вы вернетесь, от фашистов одни могилы останутся. Да и тех не будет: ваш же народ, своими руками, сровняет их с землей.
Опять взбросилась, порывисто и нервно, голова.
— Германия до сих пор выходила победительницей из всех войн. А вы думаете...
Он рассмеялся:
— Я не думаю, я — уверен! И если бы вы знали нашу родину, как мы знаем... нет, скажу вернее: как мы ее узнали сейчас, в эти дни... в мирное время это не так чувствовалось, не так сознавалось: спокойная, счастливая жизнь нас немного забаюкала, надо признаться! — вы бы тоже были уверены в неизбежности, неотвратимости нашей победы.