— Ты счастлива? — спросила Сара на всякий случай. К этому слову, как нам известно, Мария питала амбивалентные чувства.
— Наверное, — ответила она.
Мария не всегда понимала, что такое счастье, но несчастье она распознавала с первого взгляда и к следующей встрече с Сарой насмотрелась на него достаточно. Времени между двумя встречами прошло немало, Сара уже закончила Оксфорд.
— Ты счастлива? — вновь спросила она просто ради приличия.
— Наверное, — ответила Мария, но на сей раз ее ответ немедленно лишился доказательной силы, поскольку она разрыдалась и проплакала на плече у Сары не менее тридцати пяти минут. (Вы наверняка заметили, что у Марии появилась склонность давать волю эмоциям именно в такой форме. Не волнуйтесь, это скоро пройдет.) Правда, при той встрече в подробности она вдаваться не стала. Прошел год или более (я совсем запутался во времени), прежде чем она выложила Саре все как на духу, поведала о всех тайных последствиях своей ужасной ошибки. Она многое рассказала Саре и даже показала отметины. Сара онемела, она не знала, что сказать. Более того, ее непосредственная реакция была следующей: она разрыдалась, а потом всхлипывала на плече Марии не менее тридцати пяти минут.
— Разведись, — в итоге посоветовала она.
Но Мария отвергла совет, приведя неубедительные, откровенно говоря, причины (см. выше). Вновь и вновь, упорно и неустанно, пыталась Сара уговорить подругу уйти от мужа.
— Но как же ребенок? — возражала Мария. — Да и куда я пойду и что стану делать?
В конце концов Сара нашла ответ на этот вопрос. Ей предложили временную работу в школе во Флоренции; работодатели сняли для нее дом — большое осыпающееся палаццо в северной части города. Дом был слишком просторным, чтобы жить там одной, и она пригласила Марию приехать и погостить сколь угодно долго.
— Но как же ребенок? — спросила Мария.
Однако Сара звала в гости столь настойчиво, что Мария, собравшись с духом, обратилась к Мартину: не будет ли он против, если она уедет на длительный отдых? «Ради сохранения нашего брака» — так довольно нелепо сформулировала Мария. К ее удивлению, Мартин оказался не против, хотя, по сути, удивляться было нечему. Мартину изрядно надоело общество Марии, единственное развлечение — гонять жену пинками по дому — и поначалу казалось ему пресноватым, а к тому времени приелось окончательно. Он внес предложение: нанять няню присматривать за Эдвардом, выбрав для этой цели Анджелу, машинистку из своей конторы, с которой Мартина вот уже несколько месяцев связывали атлетические сексуальные отношения. Мария почему-то об этом не подозревала. Но с другой стороны, с тех пор как она вышла замуж, мозги у нее стали уже не те.
Девять месяцев она наслаждалась свободой, относительной, но все-таки свободой — жить в одном из величайших городов мира вдали от супруга. То были счастливые дни, насыщенные и яркие, солнечные большей частью, но с непременной тенью в том или ином углу; не прохладной, зовущей тенью, в которую прячешься от зноя, но предвестницей тьмы, сырой и зловонной, предвестницей возвращения в Англию к Мартину. К концу отпуска эта тень стала до такой степени густой и грозной, что Флоренция превратилась для Марии в город ужасов, и она решила сократить отдых. Уехала ранним утром, написав наспех записку Саре, и явилась домой почти на месяц раньше срока.
— Знаешь, Мария, — сказал Мартин в тот вечер, когда они поужинали и поболтали, прямо как настоящая счастливая супружеская пара, которая радуется встрече после долгой разлуки, — по-моему, Анджелу не стоит увольнять, пусть остается. Вот увидишь, она отличная помощница. Да и Эдвард к ней сильно привязался. И я без нее уже управиться не могу.
Теперь-то Мария поняла, что он имел в виду.
— Ты назвал ее «дорогая», — заметила она.
Мартин проигнорировал замечание или, возможно, не услышал, потому что прозвучало оно очень тихо.
— Ты ведь подтвердишь, не правда ли, солнце мое, — обратился он к няне, обнимая ее за талию, — что я был Марии нежнейшим и заботливейшим мужем. Ты расскажешь в суде, не так ли, любовь всей моей жизни, как она плохо обращалась с Эдвардом, как безнравственно манкировала своим материнским долгом и как не сумела выполнить обязательства по отношению к своему верному и преданному супругу. — Он обернулся к Марии: — Мы с Анджелой поженимся, разумеется. Вчера вечером я обсуждал это с викарием. И с медовым месяцем все устроено. Мы отправимся в чудесный короткий круиз по Средиземноморью. Билеты уже заказаны.
— А если… — начала Мария, но ей облегчили задачу.
— Нет ни единого шанса, дорогуша, абсолютно ни единого шанса, что я проиграю в суде. Я получу развод на основании полной и окончательной несостоятельности нашего брака. Если даже из соображений элементарных человеческих приличий я умолчу о твоей измене, мне не составит труда доказать факт безрассудного поведения с твоей стороны. Твоя неспособность удовлетворить меня сексуально — доказательство более чем достаточное. А ты подумала об унижении, о презрении к себе, которое я испытал, когда мне пришлось обратиться за плотскими радостями к прислуге, простой домработнице? Что касается опеки над Эдвардом, тут вопросов нет. Твоя никчемность как матери очевидна. Ты пыталась покончить с собой. Ты бросила сына на абсолютно незнакомого человека и отправилась шляться по Европе. Суд без колебаний отдаст ребенка на попечение отца и любимой няни.
После паузы Анджела спросила:
— Будете биться?
Мария взглянула на мужа, поежилась и покачала головой. Кулаками после драки она никогда не размахивала.
7. При своих
Потерю сына Мария тяжело переживала, но свобода от Мартина не принесла ничего, кроме облегчения. Оказавшись на воле, Мария переехала в Лондон и поселилась у Сары, и в ее жизни начался один из лучших периодов. Боюсь, для читателя это чревато скукой. Такие периоды интереснее проживать, а не рассказывать о них, что обнаружила и сама Мария — позже она ни разу не вспомнила об этом отрезке жизни без зевка. В прошлом ее интерес вызывали лишь тяжелые испытания, однако месяцы, проведенные с Сарой, напоминали спокойное море — что может быть однообразнее? Буйства красок решительно не хватало. Я не преувеличу, сказав, что любой день в точности походил на другой, потому и расскажу об одном дне, выбранном не совсем наобум. Тот, который у меня на уме, приблизил конец идиллии и оказался полон событий, хотя и не бурных.
Мы найдем Марию в Риджент-парке. Она завела привычку в обеденный перерыв, когда работы было не слишком много, приходить в парк — немного передохнуть от шума и суеты офиса. Отыскав свободную скамейку в глухом уголке, она проводила там приблизительно час, размышляя, глядя вокруг, подремывая или подкармливая птиц. Для птиц она всегда приносила с собой бумажный пакет с засохшими крошками. В тот день она также прихватила пакет с сандвичами с яичной и салатной начинкой, купленными в кафе на Бейкер-стрит. Сандвичи оказались отвратительными. В конце концов Мария съела засохшие крошки, а сандвичи бросила птицам. Больше пернатые ей не докучали. Оставшись одна, Мария закрыла глаза и прислушалась к звукам вокруг. Иногда она удивлялась тому, как редко она прислушивается к миру, почти не замечая стука шагов, гудения машин, тембра голосов, шума ветра. Поэтому не так давно она решила обращать больше внимания на этот аспект бытия. К тому же посторонние звуки вытесняли из головы обрывки разговоров, реальных и воображаемых, и музыки, которую Мария помнила или придумала, а иначе эти обрывки преследовали бы ее день и ночь. Прошло немало времени с тех пор, как Мария слушала тишину, настоящую тишину, и пройдет немало времени, прежде чем она вновь ее услышит. Но шум Риджент-парка в обеденный перерыв ей даже нравился. День был зимний, солнечный, однако довольно холодный, и народу в парке набралось немного. Мария слушала, как двое мужчин разговаривают по-японски, плачет ребенок, женщина повторяет: «Ну, ну, тихо, тихо…» — очевидно, успокаивая плачущего, воркуют голодные голуби, кричат и смеются в отдалении дети. И все это на фоне городского гула — Лондон занимался своим делом.
Мария пребывала в хорошем настроении. Работа не приносила ей удовольствия, и она не стремилась вернуться поскорее в офис, но никаких серьезных причин ненавидеть службу, кроме скуки, у нее не находилось. Порою Мария с неизменным изумлением осознавала, что наконец-то она обрела такой образ жизни, какой ее вполне устраивает. Ей нравилось жить с Сарой. Она более или менее ладила с другой соседкой, Дороти. И даже Лондон начинал ей нравиться по тем самым причинам, по которым она должна была его возненавидеть, — за саднящую обезличенность, за анонимность, которую он предоставлял, за то, что она могла пройти его насквозь и не встретить на своем пути ни участия, ни внимания, ни опасности. Мария предпочитала отдаваться на милость городам, где жила, и сознавать, что она для них ничего не значит. Всю свою жизнь она, как ей теперь казалось, отдавалась на милость силам, которыми не могла управлять, так что, вероятно, сейчас она чувствовала себя уютнее. Однако не надо думать, что Мария отказывалась от всякой ответственности за свои поступки. Например, она понимала, что в определенный момент ей был предоставлен выбор: выходить за Мартина или нет, и Мария знала, что свой выбор она сделала чересчур поспешно и чересчур неосмотрительно. Правда, она подозревала, что судьба сыграла с ней в не совсем честную игру. Откуда Марии было знать, что ее жених обернется… ладно, чего греха таить, дело прошлое… злобной сволочью, если не сказать больше? И разве она виновата в том, что выбор ей пришлось сделать в тот период, когда она осталась одна в несчастье, без друзей и какого-либо направления в жизни? Хотя обижаться на весь мир проще всего, а Мария, между прочим, никогда не ныла, а уж тем более в такие солнечные зимние денечки. И кстати, она была немного шокирована, поймав себя на том, что употребила выражение «направление в жизни», словно какая-нибудь чокнутая. Единственное направление в ее жизни вело на юго-запад, к выходу из парка и на Бейкер-стрит, и минут через десять она по нему последует, что ей было отлично известно. Затем у нее появится новое напра