ред глазами стояла Вера.
* * *
Прошло несколько лет. Морковкин по-прежнему жил один. Постепенно образ писателя-трагика поблек. А нового Аркадий ничего не придумал и не написал. Он теперь преподавал в одном из многочисленных университетов. Что-то делал для телевидения. Он играл в театре – на гребне успеха ему предложили роль в современной постановке. Морковкин стал этаким человеком-оркестром, который делает все, у всех на слуху, но результата видимого нет. Дом его все чаще был пуст, беспорядок множился, грязь накапливалась в укромных углах. Морковкин раз в полгода начинал делать генеральную уборку, но бросал ее на полпути. Нет, ни в коем случае его нельзя было считать опустившимся человеком. Ведь он не пил, он работал как вол, он ставил перед собой цели и достигал их. О нем знали в его мире, о нем писали, с ним делали беседы, приглашали на интервью и в солидные передачи. Но почему-то от всего этого ему не становилось легче. И жизнь его ни внешне не менялась, ни по ощущениям. В душе Аркадия был камень и ужасное недовольство. Конечно же, собой он недоволен быть не мог. Ему и в голову не приходило отнестись к себе критически. Недовольство его обрушивалось на внешний мир и окружающих его людей. Особенно если эти люди были ниже его по положению. Студентов он мог унизить, с коллегами сделался язвителен, с женщинами начал разговаривать каким-то пошлым тоном. Людей вокруг него осталось немного. Но появились те, кто был в нем заинтересован и кто еще не понял, что желания и возможностей помочь у Аркадия немного.
Иногда он принимался искать Веру. Бегал по издательствам, звонил знакомым с телевидения, беспокоил знакомых рекламщиков. Он осторожно выспрашивал, задавал наводящие вопросы. Думал, что никто ни о чем не догадывается, но все отлично понимали и отвечали уклончиво. Самое любопытное, что он так ни разу с Верой не пересекся, не встретился. Ему казалось, что эта красивая женщина приснилась ему, жизнь с ней привиделась. Однажды он зашел в парфюмерный магазин и увидел духи, которыми пользовалась Вера. Сам не ожидая от себя такого поступка, он купил их, принес домой и разбрызгал по дому. Какое-то мгновение он стоял, вдыхая знакомый аромат, а потом взвыл и бросился в ванную. Аркадий никогда так не плакал из-за женщины, а успокоившись, решительно выбросил новый флакон духов, проветрил квартиру, вытащил пылесос и наконец полностью убрал дом. Он выбросил ящик бумаг, старую одежду, щербатую посуду. Ему казалось, что так он освобождает свою жизнь от ненужных и тяжелых воспоминаний.
Если считать, что события в нашей жизни сказываются на судьбе в целом, то получается, что на Аркадия повлияли потери – уход матери и развод с Верой. Он и сам так думал. Он забыл того самого писателя, который первым сказал про талант. Он не помнил свои телевизионные награды и успех книг. Он, искренне считая себя значимой фигурой современной культурной жизни, не подпитывался своими достижениями. Они его не вдохновляли. Конечно, он не забывал о них напомнить другим, но в глубине души всегда тлело беспокойство и чувство упущенных возможностей. Им двигало беспокойное недовольство. Походило оно на пустое раздражение и было совсем непродуктивным. На людях Морковкин часто говорил о необходимости перемен, но что это за перемены и каков должен был быть их смысл, он и сам не знал.
А еще он их боялся. Ему советовали жениться, написать пьесу, снять кино, Морковкин же бегал читать лекции и строчил разную мелочь в небольшие издания. Страх перемен был сильнее недовольства собственной жизнью.
В две тысячи первом году Морковкин поехал в Париж. Он отправился в составе большой группы на книжную ярмарку. Как он попал в число участников, никто не знал. Аркадий терпеть не мог вояжи за границу. Он был согласен на поездку в Сибирь, на Кавказ, на Крайний Север, но только не проходить паспортный и таможенный контроль, судорожно подбирать английские слова, объясняясь с таксистами и персоналом в отеле. Он не любил чужие города и иностранную речь. Он не хотел приспосабливаться к непривычным условиям, улыбаться незнакомым людям. За все время жизни с Верой они ни разу не были на море, не посмотрели развалины Рима и не погуляли по Барселоне. Морковкин категорически отказывался ехать куда-либо. Вера, успевшая поездить до свадьбы, удивлялась, но потом махнула рукой. Аркадий отличался чрезвычайным упрямством. Поездка на книжную ярмарку его тоже пугала, но он ехал не один, и все административные вопросы решались организаторами.
– Ну, я привык, чтобы кто-то договорился, все решил, позвонил, устроил, а мне оставалось только приехать, – любил повторять Морковкин. В случае с парижской поездкой так и было.
В дорогу он собирался тщательно – были куплены хорошие брюки, пиджак в мелкую клетку, мягкие туфли. Дело происходило в сентябре, и, по отзывам, в это время в Париже стояла сухая теплая погода. Морковкин долго думал, как бы украсить свой облик. Ему хотелось обратить на себя внимание какой-то деталью. Свою кепку с пуговкой-кнопкой на макушке он носил уже давно, курительная трубка всегда выглядывала из нагрудного кармана. Но ему хотелось чего-то экстравагантного. Аркадий часами теперь вертелся перед зеркалом – примерял шейные платки, яркие галстуки, вызывающие бабочки. Но все это было чересчур и перегружало уже сформировавшийся образ. Морковкин уже было плюнул, когда вечером, накануне отлета, заскочил в торговый центр. Там, в отделе оптики, он увидел потрясающие очки в тонкой роговой оправе: одно стекло было обычным круглым, второе – квадратным. Поскольку оправа была тонкой, а очки имели классический размер, различие стекол не сразу бросалось в глаза. Но, раз посмотрев на человека в таких очках, оторвать взгляд уже не представлялось возможным – так они меняли облик.
Морковкин тут же поинтересовался, есть ли еще такая пара.
– Всего три пары. И стекла в них – минус два. Они на заказ делались, но когда пришли, клиент отказался забирать. Он заказывал оправу синего цвета, а пришла коричневая.
– Зачем же ему такие необычные очки? Кто такое мог заказать? – поинтересовался Морковкин.
– Фрик какой-то. Крутой, надо сказать. У него трость с серебряным набалдашником и полосатые брюки, а туфли с гамашами.
– Это же надо…
– Очки – это самый говорящий аксессуар, – профессионально затараторил продавец, – вы даже не подозреваете, как много могут они рассказать о человеке…
Морковкин жестом его остановил.
– Заверните все, – скомандовал Аркадий, – вот это удача! – Он был в восторге от находки.
Рано утром все собрались в Шереметьево. Один из спутников, увидев Аркадия, воскликнул:
– Шикарно выглядишь!
– Ну, так, – самодовольно ответил Морковкин, а про себя подумал: «Ты еще очки мои не видел!»
Очки в необычной оправе он приберег для Парижа.
В самолете было весело. Когда разрешили отстегнуть ремни, народ начал прохаживаться по проходу. Останавливались рядом с попутчиками, громко обсуждали предстоящее событие, свои книжки, произведения коллег. Все это громко, бойко, так, что остальные пассажиры огромного «Боинга» стали прислушиваться и даже узнавать лица. Морковкина тоже узнали – одна из дам улыбнулась ему и вкрадчиво проронила:
– Как вы умеете описать трагедию! Я ничего подобного не читала!
Это была откровенная лесть, но Аркадий улыбнулся, притормозил около дамы:
– Как приятно встретить свою почитательницу. Я так рад, что книги мои находят отклик. А главное, что женщины, натуры восприимчивые, не пугаются душевного натурализма…
Дама что-то хотела ответить, но тут Морковкина позвали в хвост. Там спорили поэт и критик.
– Простите, пойду разнимать! – с тяжелым вздохом обронил Морковкин. – Вечно я судья…
– С вашим пониманием души… Это неудивительно! – кивнула дама.
Полет для Аркадия прошел незаметно. «Эйр Франс» вкусно кормила, поила неплохим сухим, развлекала кино. К тому же не утихали разговоры между участниками.
– Мы с тобой живем в Латинском квартале. Нам достался какой-то малюсенький отельчик, – сказал критик Новоселов.
– Как?! – переполошился Аркадий. – Разве мы не все вместе? Не в одном отеле?
– Нет, понимаешь, сезон еще высокий, так что отпускников много. Не нашли такого места, чтобы всех заселить. Вернее, нашли, но очень далеко. Практически пригород. Во всяком случае, мне так объяснили. А это неудобно – добираться, деньги на проезд большие получались. Ну, короче, всех поделили и устроили в разных местах.
– О господи. – Морковкин приуныл. Во весь рост встали проблемы, которых он всячески избегал.
– Что такое? Не переживай, номера у нас разные! – по-своему понял Новоселов.
– Да я не про это! Там с этой немчурой объясняться надо…
– С французами…
– Это так, аллегория.
– Да что сложного? Они по-английски не любят говорить, но понимают…
– Ну да…
– Ты что, ни слова по-английски?
– Знаю кое-что… – настроение у Морковкина испортилось.
Он представил, как придется напрягаться, чтобы элементарно позавтракать.
Аэропорт был огромен и почти пуст. Паспортный контроль они прошли быстро, багаж их уже крутился на бесконечной ленте. Взвалив на плечо огромную сумку, Аркадий позавидовал коллегам. Многие были с маленькими чемоданчиками на колесах. «Дурак я, – обругал он себя мысленно, – зачем я столько «бабок» истратил!» Морковкин, дабы не ударить в грязь лицом, приобрел безумно дорогой кофр-сумку из натуральной кожи цвета охры. Кофр надо было нести на плече. В нем сейчас находились пиджак на плечиках, запасные брюки, белье и всякие туалетные принадлежности. Сам по себе кожаный кофр был нелегкий, а с нехитрым скарбом стал просто неподъемным. Маленького роста Аркадий с этим раздувшимся огромным бурдюком выглядел нелепо. Так, припадая на один бок, поддерживая кофр рукой, чтобы тот не сползал с плеча, и делая беззаботный вид, Аркадий с горем пополам купил билет в метро. Как он Новоселова ни искал, он его так и не нашел. Критик исчез сразу после получения багажа. Скорее всего, предпочел мрачному Морковкину веселую компанию. Не обнаружились и остальные участники мероприятия. Морковкин спустился на перрон. Электричка подошла быстро, высадила людей, но двери остались открытыми. Аркадий повертел головой, чтобы увидеть хоть какое-нибудь знакомое название. В глаза бросился трафарет с жирной стрелкой. На трафарете был нарисован Нотр-Дам. «О, мне туда, помню, что Новоселов говорил, недалеко от собора, в Латинском квартале. (Позже выяснилось, что Новоселов слегка все перепутал, и это стоило Морковкину лишних километров. Отель находился на границе с Латинским кварталом и достаточно далеко от Нотр-Дама.)