Ира, которая возилась где-то внизу за прилавком, выпрямилась:
– Зачем тебе это надо?
– Как ты не можешь понять, что иногда люди просто хотят общаться. Давай я тебе еще раз объясню. Мне интересно, как люди устраиваются здесь. Вот даже та самая подруга, которая хотела занять твое место, что сейчас с ней? Куда делась? Где работает? Понимаешь… Я писатель, – тут Морковкин слегка порозовел, – мне интересны истории, детали. Ты не бойся, я тебя в постель не потяну и приставать не буду.
– Да не боюсь я ничего такого. Просто не хочется с придурком каким-нибудь время тратить.
– То есть я придурок? – обиделся Аркадий.
– Да нет, я про всяких, которые на шею здесь норовят сесть. Приехали, а сами устроиться не могут. Вот и баб ищут.
– Я в Москву через несколько дней улетаю. Зачем мне все это? К тому же я хотел спросить, где можно подарок купить. Знаешь, не шикарный, а просто хороший, интересный.
Про подарок Аркадий спросил просто так, он засомневался, что Ира подскажет что-нибудь дельное. «Эта девушка и Вера – просто антиподы! Хотя про магазины может рассказать!» – подумал Морковкин.
В восемь Ира закрыла лавку, они перешли дорогу и устроились в ближайшем кафе.
– Это хорошо, что ты пригласил. Я устала, дома надо уборку сделать. Завтра выходной, не хочется его тратить на ерунду всякую.
– Ты наврала мне. Сказала, что сегодня выходная…
– Я же тебе объяснила…
– Ладно, я же просто так.
Морковкин заказал ей отбивную, себе взял кофе. За день это уже была пятая чашка. Сердце Аркадия колотилось, но он сидел в центре Парижа, с девушкой теплым сентябрьским вечером. И ничего, что девушка рассказывала истории про неизвестных ему Алика и Вику, которые умудрились здесь взять кредит и не отдают его, Аркадий был вполне счастлив. Они просидели долго, потом Морковкин довел Иру до метро.
– Ну, спасибо. Вкусно было. Я видела это кафе, но не заходила туда. Дороговато. Ладно, если не улетите в свою Москву, заглядывайте. На работе я буду послезавтра.
Морковкин галантно поцеловал ей руку. Зачем он это сделал, он сам не знал. Наверное, хотелось выпендриться.
Он к Ире больше не заходил. Даже добирался до своей улице Паскаль обходными путями. «Ну, я все уже про нее понял. И истории все ее могу сам угадать. И самого главного она не сказала и не скажет: тоскливо ли ей здесь? И хочется ли домой? И не жалеет ли о принятом решении? Все эти люди, которые воображают, что они стали парижанами, они нам никогда не скажут правды. Чтобы мы им завидовали. И не задавали неприятных вопросов. Я бы тоже так поступал».
Следующие дни он спокойно гулял по городу. Не выбирая дорог, подчиняясь импульсу, желанию, интересу. Ему показалось, что он понял Париж. «Город для тех, кто умеет читать», – думал он. Но загадку этого места так и не разгадал. В чем магия этого города? В той легенде, которую его жители создали, а прочие подхватили.
Последний день своего пребывания в Париже Морковкин посвятил поиску подарка. Вернее, он и до того высматривал что-то необычное, элегантное, не самое дешевое, но и не безумно дорогое. И ему попадались такие вещи, и он, наверное, уже купил бы что-нибудь. Но сам этот процесс поиска так приближал его к Вере, что он нарочно тянул время. Ему казалось, что они не в разводе, а просто поссорились. У них так уже бывало. И когда он вернется, мир восстановится.
Подарок был найден в небольшом шляпном магазине. Морковкин сначала проскочил мимо, а потом спохватился – в витрине мелькнуло что-то синее, с редким зеленоватым узором. Аркадий, забыв обо всем, заскочил туда, замахал руками, указывая на витрину. Тем самым он напугал старенькую тетушку, по всей видимости, хозяйку магазина.
– Я хочу купить! – вспомнил Аркадий свой английский язык и показал на выставленную в витрине большую бархатную шаль.
– О! – расплылась хозяйка. Она неожиданно легко подхватила стоящий за прилавком табурет, взобралась на него и сняла с манекена платок-каре. По темно-синему полю были разбросаны редкие цветы неизвестного вида. Морковкин на мгновение представил, как этот платок будет смотреться на изящных плечах Веры. «Она всегда любила платки, шарфы, носила их, и все было уместно как-то. Без претензии», – вспомнил он.
– Я куплю, – сказал он по-английски, даже не спросив цену.
– О, – опять расплылась в улыбке хозяйка и лихо пробила чек. Морковкин глянул и охнул – шаль стоила триста евро. У него были деньги, но рассчитывал он максимум на двести евро.
– Это старая вещь в идеальном состоянии, – проговорила дама, заметив некоторую растерянность Аркадия, – элегантная. И редкая. Я скидку сделаю господину.
Про скидку Аркадий сразу понял. И совершенно успокоился – подарок он купил удачно.
Если в Париж Морковкин летел с критиком Новоселовым, то обратно его соседом стал поэт Ящуров. Поэт Ящуров был известным собирателем антиквариата. Сейчас из Парижа вез шесть штук старинных медных ручек. «Говорят, эпохи Реставрации. Тяжелые, заразы. И стоят о-го-го!» – рассказывал Ящуров на ухо Морковкину.
– Зачем купили? – недоумевал Аркадий. В его понимании такие траты должны быть оправданны – дверные ручки времен Реставрации вряд ли подойдут к дверям, например, хрущевки.
– Так я заработаю на них! Продам. Это не моя тема. Я все больше по живописи.
Это было уже понятнее. Морковкин задумался над тем, как люди удачно сочетают профессию и хобби.
– Так вы на этой, с позволения сказать, книжной ярмарке-то были? – поинтересовался Морковкин.
– Нет. Там нечего делать. Знаете, у меня такое ощущение, наш Борис Борисович сдружился с местными издателями. Из бывших. И деньги, которые мы сдавали, попилят. Для нас ничего, кроме возможности побывать в Париже. Насколько я знаю, ни одного контракта нет.
– А с кем там что-либо подписывать?! Разводилово, ясно же! – усмехнулся Аркадий.
Но он промолчал, что собирается потребовать у Бориса Борисовича вернуть ему деньги. «Зачем? У одного больше шансов получить бабки назад, нежели у всей этой группы».
– Борис – тот еще жук, – задумчиво продолжал Ящуров, – как он обул этот фестиваль молодых режиссеров. Наобещал отель, кинотеатры с новым оборудованием, площадки для встреч. И не где-нибудь, а на Байкале. Деньги собрал. Ну, не он лично, а его «шарага». Знаешь, у него же агентство. Занимается продвижением фестивалей, конкурсов и прочего. А когда люди приехали, там типа избушки с медведями.
– Да ладно, – не поверил Морковкин, – сейчас такого уже нет!
– Еще как есть. Ты же сам сейчас в Париже побывал! – рассмеялся Ящуров. – Так вот, там люди простудились, были сорваны все мероприятия. Скандал случился.
– И все утерлись? – поинтересовался Аркадий.
– Ну, как сказать. Шум был. Разборки. Да, кстати, твоя бывшая сыграла не последнюю роль.
Морковкин замер. А потом осторожно спросил:
– Вера, что ли?
– Ну да. Она же теперь большая величина у нашего «северного» олигарха. Культурой в его округе занимается. Ну, не в администрации, а в фонде специальном. Назло Борисычу, на том самом фестивале молодых дарований был парень, которого послал тот самый фонд. Парень дарование, а из какого-то поселка. Когда все узнали о происходящем, твоя и нажала нужные кнопки. Борис Борисович забегал, заюлил. Сразу все организовал. Все в лучшем виде. Конечно, в копеечку влетело ему. Но это лучше, чем отвечать на неприятные вопросы осведомленных людей.
– Само собой, – машинально ответил Морковкин и небрежно проронил: – Надо Вере позвонить. Давно не общались.
– Ну, позвонить можешь, а увидеться вряд ли. Она в Москве-то не бывает. Или в Испании, у нее там дом, или в Североохтинске.
Морковкин только крякнул. Североохтинск – город, стоящий на вечной мерзлоте.
– Знаешь, не мое дело. Но я твою Веру видел. Удивительная баба. Просто удивительная. Умная, деловая, пробивная и на редкость порядочная. Штучный товар. Рядом с такой любой мужик царство завоюет.
Аркадий некстати вспомнил, как орал жене: «Да что ты понимаешь! Ты же мыслишь кухонными категориями! Ты же перспективы не видишь!»
– Ну, там, наверное, муж с возможностями… – ехидно заметил Морковкин.
– Смеешься? Он у нее музыкант. Обычный пианист, даже не лауреат. Хороший парень. Я его видел. Умница, воспитанный, из прекрасной семьи. – Ящуров тут спохватился: – Извини, я тут разговорился. Но вы разошлись, тебе все равно уже…
– Да это конечно! – через силу проговорил Морковкин.
Он и сам не мог понять, как реагировать на новости о Вере. Сердце ликовало – он теперь знает, где она. И ее молчание – это не обида на него, а просто обстоятельства места и времени. Североохтинск – это другой часовой и климатический пояс. Это что-то да значит. А вот муж… «Музыкант… не лауреат даже… Ха, закончит частными уроками нерадивым школярам!» – зло подумал Аркадий.
– Слушай, я, наверное, знаю этого музыканта, – обратился он к Ящурову.
– Сашу Максимова? Вряд ли… Говорю же, совсем неизвестен. Они познакомились на конкурсе в Барселоне. Она привезла туда юные дарования из Североохтинска.
– Ага, погуглить надо. – Тут Морковкин сообразил, что теперь найдет Веру без труда. Наверняка она носит фамилию мужа. Осталось только погуглить. И он встретится с ней. Если надо, полетит в этот забытый богом Североохтинск. Морковкин вдруг повеселел, ему стало легко – он точно знал теперь, что увидит Веру, а еще у него в сумке-кофре лежала для нее великолепная шаль. «Отлично, там места холодные, на плечи будет набрасывать! Хозяйка магазина сказала, что это натуральный шелк!» – радовался Аркадий. Ящурова он был готов расцеловать, но ограничился фразой:
– Давно хотел сказать, вы – надежда российской поэзии. Так, как пишете вы, давно никто не пишет. Великолепные стихи у вас.
Ящуров расплылся в улыбке.
Остаток полета, к радости Аркадия, Ящуров проспал. Сам Морковкин пытался собраться с мыслями, но радость вперемежку с досадой мешала это сделать. Радость была понятно отчего, а вот досада больше походила на зависть. «Ишь ты, как взлетела. Ну, понятно, красивая, стильная. Небось…» – Тут Морковкин старался не давать волю собственному характеру и думать плохо о бывшей жене. Он знал, что она вряд ли пойдет таким путем. Еще не давал покоя этот ее муж. Морковкин никак не понимал, как можно было променять его, известного, в общем-то, писателя, драматурга и вообще деятеля культуры на какого-то музыкантишку. «Как только приземлимся, гляну на него!» – решил он. Будучи аэрофобом, Морковкин свято соблюдал все правила безопасности полета, и телефон его был выключен.