– Пойдем на север, – сказал наконец Курнос, и я не стал оспаривать его решение.
Курнос обычно знает, что говорит, но, на мой вкус, северный коридор выглядел препаршиво. Стены его были выложены кроваво-красным кирпичом. К тому же в нем что-то двигалось. Подрагивало, словно горячий воздух над костром. Но мы пошли. Казалось, стена трепещет, то сжимается, то расширяется, словно лениво подумывает, раздавить нас или еще немного подождать. Коридор вилял из стороны в сторону, закручиваясь под совершенно неожиданными углами, сплетался сам с собой. Все, что нас окружало, казалось пугающе неестественным. Скорее напоминало не настоящие казематы, а мир, в который мне доводилось проникать с помощью молитв.
– Ты уверен, что нам сюда? – спросил я Курноса, однако тот даже не стал отвечать.
И сразу после этого я почувствовал мертвых. Когда-то, еще в детстве, я думал, что каждый их чувствует, поскольку запах мертвых столь навязчив, столь резок, почти болезненен. Но потом оказалось, что большинство людей просто не имеет понятия, о чем я говорю. А здесь мертвые были, я знал об этом: они таились в шаге от нас.
Я начал молиться своему Ангелу-Хранителю и надеялся лишь, что тот прислушается к молитве. Понятное дело, могло случиться и так, что Ангел-Хранитель услышит молитву, однако ответ его окажется хуже, нежели ожидающая нас опасность. Он мог решить, например, что я попусту его отвлекаю, вызывая по столь никчемному поводу, – а Ангелы больше всего не терпят такого к себе отношения. И поверьте мне: разгневанный Ангел – хуже жутчайших ваших кошмаров. Да и непостижимы пути, коими идут мысли Ангелов.
Я увидел, как лицо Первого становится белым, словно полотно. Он знал, когда я начинаю молиться Ангелу и к чему может привести такая молитва. Но с мертвыми мы сами не справились бы. Не здесь и не сейчас. Не без святых реликвий, благословения и чистоты сердец. Ибо с чистотой сердца у некоторых из нас было куда как непросто…
Однако запах словно бы ослабел. Мертвые колебались. Молитва их не испугала, но они знали, что к нам может явиться Ангел. А уж он для них был страшнее всего. Он вверг бы их на самое дно адовой глотки, откуда печальное полубытие на земле казалось бы истинным раем. Откуда же умершим знать, что мой Ангел не слишком охотно приходит на помощь? В мыслях я даже допускал, что на самом деле он такой же сукин сын, как и я, – и потому старался не испытывать его терпения.
Я молился. Слова текли из меня, словно чистый, прозрачный ручей. Я полагал, что именно так должен был молиться Господь наш перед тем, как сошел с Распятия и покарал грешников огнем и мечом. Наконец я почувствовал, что мертвые отступают. Они отказались от охоты, и лишь миг еще я ощущал в своем сознании их боль и тоску о потерянной жизни.
Я не знал, что это за мертвые и почему не познали они милости небес или проклятия адского пламени, почему продолжают влачить свое существование на земле. Не раз и не два читал я споры теологов на эту тему, но ни одно из объяснений не могло меня удовлетворить. Да ведь мы – инквизиторы – не люди мысли. Мы – люди действия и оставляем другим шанс доказывать законосообразность наших поступков. Ясно было одно: против мертвых нет средства. Разве что выступить против них, вооружившись реликвиями и благословениями, но и это не всегда помогало. Очень удачно еще, что мертвые предпочитали держаться мест, забытых Богом и людьми, – таких, например, как Сареваальд. Никогда их не видели там, где обитает много народу. Быть может, именно такое одиночество и придавало им сил? Как знать…
Но когда я почуял мертвых, то понял все. Я догадался, отчего прекрасная Элия и ее товарищи спускаются в подземелья Сареваальда, и был почти уверен, что же они несли в тяжелом свертке. И признаюсь: все угрызения совести, какие могли быть у вашего нижайшего слуги, мгновенно испарились. Теперь я уже знал, что совмещу приятный заработок у Кнаппе с обязанностями инквизитора. Это была очень утешительная мысль, поскольку, служа тупому мяснику с набитым золотом кошелем, я ощущал себя не в своей тарелке. Но таков уж наш мир, в котором люди благородные, честные и направляемые порывами сердца (и, скромности для, промолчу, о ком здесь речь) терпят беды, а всякие негодяи, мошенники и обманщики живут в достатке.
Единственным моим утешением могли бы стать слова Писания: «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому в Царствие Божие»[17].
– Мы почти на месте, – хмуро сообщил Курнос. – Где-то здесь они все… – замолчал он на миг и добавил: – Недалеко от нас.
– Ха, – вздохнул с облегчением Первый.
Я знал: он утешается мыслью, что вскоре придется иметь дело с людьми. С конкретными персонами из плоти и крови, которых можно ткнуть мечом либо кинжалом, поломать им кости или отрубить голову. Я не хотел его разочаровывать, однако знал, что за этими стенами мы можем повстречать не только людей. Но – а что же делать? Если уж встали мы на сию стезю – придется идти до конца.
– Проверь, – приказал я Первому.
Первый припал к стене и раскинул руки. Сейчас он казался распятым на камне. Вошел в транс, и внезапно глаза его закатились, обнажая белки. Что-то бормотал под нос, пальцы вбил в стену с такой силой, что закровили, – а слюна, смешанная с кровью, сочилась из его рта. Наконец Первый обмяк, словно груда ветоши.
– Видел, – прошептал с трудом. – Если пробьем здесь… – прервался и закашлялся опять.
– Ну! – подогнал его.
– Будем в зале, где и они… и будем в нем сверху.
У нас имелась кирка, но думать, что никто не услышит, когда станем ковырять эту старую толстую стену, было бы опрометчиво. Можно, конечно, пойти по коридору дальше, но я голову готов был дать на отсечение, что там скрывались еще какие-то неожиданности. Например, мертвые могли явиться снова. В конце концов, пока что нам сильно везло. Элия и ее товарищи наверняка двинулись коридором, что вел вниз, однако они были хранимы от зла, которое таилось в этих стенах. На нас же оно могло обрушиться в любой миг. А я ручаюсь: вы и знать бы не захотели, как выглядит нападение мертвых.
Значит, Второму следовало пробить для нас туннель – и об этом я ему сообщил.
– О, пожалуйста, – простонал он. – Только не это. Мордимер, дружище, ну пожалуйста.
О мой Бог, на какие же чувства его пробило! «Дружище»? Нет, близнец, мы с тобой не друзья, а даже если бы и были – я все равно отдал бы такой приказ. Хотя прекрасно знал, что Второй может погибнуть. Конечно, он владел некоторой силой, но ограничением для всякого, у кого есть сила, остается одна простая вещь: примени ее, и ты можешь погибнуть. По крайней мере, когда используешь ее с таким напряжением. А я велел Второму зачерпнуть из самых глубин тела и разума. Из самого ядра, сути и центра его силы.
– Начинай, – приказал я холодно.
Если Второй умрет – продолжит Первый. Он обладал меньшей силой, нежели брат, но мог справиться. А если не удастся и ему, погибнем все мы! Я ведь не зря только что спрашивал, не собираются ли они жить вечно…
Первый сунул в рот брату кусок тряпки и обвязал ее веревкой. Мы знали, с какой жуткой болью ему придется столкнуться, и никто не хотел, чтобы крик Второго обрушил все камни в этих подземельях. Я отвернулся. Однажды я уже видел, как Второй создает туннель, – и этого мне хватило на всю жизнь. Эти глаза, наполненные болью и безумием. Кровь и слизь, текущие из носа, ушей, рта… Что ж, мы, инквизиторы, привыкли созерцать человеческие страдания, хотя лишь худшие из нас находят в этом грешную радость. Я пообещал, что выделю Второму большую часть из гонорара Кнаппе, чем другим. Он это заслужит.
Понятное дело, выделю, если он отсюда выйдет, а в этом я уверен не был.
Послышался сдавленный вой, и я понял, что Второй приступил. Кляп хорошо сдерживал крик, но в этом приглушенном горловом вое было столько страдания… даже не знаю, сталкивался ли я когда-нибудь с подобной мукой. Я не святой, не единожды видел пытки, не раз пытал и сам, но даже люди, которым мы поливали яйца горящей серой, не страдали столь ужасно. К тому же я чувствовал боль близнеца, а не просто слышал ее и наблюдал. Боль засела где-то внутри моей головы, взрывалась ослепительными красками, жгла самые чувствительные зоны мозга раскаленными иголками. Я до крови закусил губу, чтобы не закричать. Не хватало только утратить контроль над собственными чувствами! О нет! Не в этом мире, милые мои!
Наконец Второй потерял сознание, но боль его еще некоторое время вибрировала у меня под черепом. Я повернулся, взглянул. Близнец лежал под стеной, а его брат, склонившись, брызгал ему в лицо из фляги. Второй выглядел жутко. Лицо сделалось алебастрово-белым, голубые узлы вен пульсировали под кожей, словно превратились в огромных, оживленных его странной силой червей и теперь хотели вырваться наружу. К тому же Второй, хотя и без сознания, лежал с открытыми глазами – из их уголков сочилась кровь. Раньше лицо его выглядело чуть полноватым, теперь же кости скул едва не прорывали натянутую и тонкую, словно пергамент, кожу.
Но дыру он пробил знатную. Высотой в три пяди и такой ширины, что крепкий мужчина мог свободно по нему двигаться на четвереньках. Все было проделано совершенно бесшумно. Камни, кирпичи, раствор – просто исчезли. Не осталось никакого мусора – только горсть каменной пыли на земле. А куда пропали остатки стены? Кто же мог это знать? Да и кому, сказать по правде, было до этого дело? Главное: теперь перед нами открывалась дорога в главный зал – туда, где Элия Коллер и ее спутники предавались грешным делишкам.
Мы скользнули сквозь туннель Второго. Близнеца оставили под стеной: зачем бы тащить его туда, где через мгновение начнется драка? Я подозревал, что он не скоро очухается, а значит, на обратной дороге нам его придется нести. Если обратная дорога, конечно, будет. К тому же со Вторым вообще все могло закончиться плохо, независимо от того, доставим его в Хез-хезрон под опеку доктора или нет. Он мог сойти с ума, превратиться в овощ. Однако я надеялся, что просто проснется утром, сплюнет и спросит: «Как прошло, парни? Деньжата нам уже отдали? Где девки и винцо?»